ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Изучающему арабский язык, философию и культуру арабов предлагается двуязычное издание повести ливанского писателя Джебрана Халиля Джебрана «Сломанные крылья».Нашему читателю нет нужды специально пр... Джебран Халиль Джебран. СЛОМАННЫЕ КРЫЛЬЯ Джебран Мне было восемнадцать лет, когда любовь открыла мои глаза своими волшебными лучами и огненными перстами впервые коснулась моей души. Сельма Караме стала той первой женщиной, красота которой разбудила мой дух и привела меня в рай возвышенных чувств, где дни проходят, как грезы, а ночи — как свадьбы. Любящая, прекрасная Сельма научила меня боготворить красоту, открыв тайну любви. Это она прочла мне первый стих из поэмы духовной жизни. Кто не помнит девушки, которая нежностью своей впервые пробудила его от юношеской беспечности, ранила своей прелестью и причинила муки очарованием? Кто из нас не тоскует о той дивной минуте, когда, словно внезапно проснувшись, он почувствовал, что все в нем изменилось, глубины его души расширились, обрели простор и наполнились переживаниями, сладостными, несмотря на горечь утаивания, желанными, несмотря на слезы, тоску и бессонницу? На заре жизни у каждого юноши неожиданно возникает своя Сельма. Она придает поэтический смысл его уединению, заменяя радостью скуку дня и музыкой — тишину ночи. Я разрывался между зовом природы и впечатлениями от книг и свитков, когда услышал, как любовь шепотом из уст Сельмы Караме обратилась к моей душе. Жизнь моя была одинокой, пустой и холодной, как покой Адама в раю, когда Сельма, словно огненный столп, предстала моему взору. Сельма Караме стала Евой этого сердца, полного тайн и чудес, она открыла ему суть бытия, поставив его, как зеркало, перед этими призраками. Первый человек лишился рая по вине своенравной женщины, Сельма же, милая Сельма, нежностью своей покорившая сердце, привела меня в рай чистоты и любви. Но то, что постигло первого человека, случилось и

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Помню, однажды она сказала: «Писатели и поэты пытаются понять женщину, но для них непостижимы тайны ее сердца и секреты ее груди, ибо они смотрят на нее сквозь пелену сладострастия, видя только линии тела, или же изучают под микроскопом ненависти, находя лишь смирение и слабость».

В другой раз, указав рукой на барельефы, Сельма сказала: «В сердце этой скалы рукою поколений высечены два символа, которые верно передают чувства женщины, обнажая тайны ее души, мечущейся между любовью и страданием, ликованием и жертвенностью, между Астартой, восседающей на троне, и Марией, стоящей перед крестом... Мужчина приобретает славу, величие и известность, но расплачивается за это женщина».

Никто не знал о наших встречах, кроме Бога и ласточек, витающих над этими садами. Сельма приезжала в экипаже к так называемому Саду Паши и, не торопясь, уединенными тропинками шла к месту свидания. Когда она, спокойная, с зонтиком в руке, входила в часовню, я уже ждал ее там, томимый голодом и жаждой, которые внушает подлинная страсть.

Мы не боялись соглядатаев, и не испытывали угрызений совести, ибо душа, очищенная в пламени и омытая слезами, возвышается над тем, что люди называют пороком и позором; она свободна от рабства законов и обычаев, установленных традицией для чувств человеческого сердца; с поднятым челом стоит она перед сонмом богов.

Семьдесят веков человечество подчинялось порочным законам, не в силах проникнуть в смысл извечных истин неба. Человеческий взор, привыкнув к тусклому мерцанию свечей, не выносит солнечного света. Болезни и язвы души передавались из поколения в поколение, пока не распространялись повсеместно, став неотъемлемой частью человеческой натуры. Люди уже видят в них не болезни и язвы, а ниспосланные свыше, естественные, благородные слабости, что Господь заповедал самому Адаму: всякого же, кто свободен от таких изъянов, объявляют калекой, лишенным духовного совершенства.

Те, кто пытается запятнать имя Сельмы Караме, которая ходила на свидания из дома законного супруга, принадлежат к числу слабых, больных натур; для них здоровые являются преступниками, а возвышенные духом — бунтовщиками; они подобны насекомым, что ползают во мгле, боясь оказаться при свете дня под ногами прохожих.

Незаконно осужденный узник — трус, если может, но не решается разрушить стены своей тюрьмы. Сельма Караме была узницей, которая не могла выйти на свободу. Так справедливо ли обвинять ее в том, что она из окна тюрьмы любовалась зелеными полями и бескрайними далями? Надо ли считать изменницей за то, что она покидала дом Мансур-бека для встречи со мной в часовне между священной Астартой и Великим Христом? Пусть люди говорят, что хотят.