ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Изучающему арабский язык, философию и культуру арабов предлагается двуязычное издание повести ливанского писателя Джебрана Халиля Джебрана «Сломанные крылья».Нашему читателю нет нужды специально пр... Джебран Халиль Джебран. СЛОМАННЫЕ КРЫЛЬЯ Джебран Мне было восемнадцать лет, когда любовь открыла мои глаза своими волшебными лучами и огненными перстами впервые коснулась моей души. Сельма Караме стала той первой женщиной, красота которой разбудила мой дух и привела меня в рай возвышенных чувств, где дни проходят, как грезы, а ночи — как свадьбы. Любящая, прекрасная Сельма научила меня боготворить красоту, открыв тайну любви. Это она прочла мне первый стих из поэмы духовной жизни. Кто не помнит девушки, которая нежностью своей впервые пробудила его от юношеской беспечности, ранила своей прелестью и причинила муки очарованием? Кто из нас не тоскует о той дивной минуте, когда, словно внезапно проснувшись, он почувствовал, что все в нем изменилось, глубины его души расширились, обрели простор и наполнились переживаниями, сладостными, несмотря на горечь утаивания, желанными, несмотря на слезы, тоску и бессонницу? На заре жизни у каждого юноши неожиданно возникает своя Сельма. Она придает поэтический смысл его уединению, заменяя радостью скуку дня и музыкой — тишину ночи. Я разрывался между зовом природы и впечатлениями от книг и свитков, когда услышал, как любовь шепотом из уст Сельмы Караме обратилась к моей душе. Жизнь моя была одинокой, пустой и холодной, как покой Адама в раю, когда Сельма, словно огненный столп, предстала моему взору. Сельма Караме стала Евой этого сердца, полного тайн и чудес, она открыла ему суть бытия, поставив его, как зеркало, перед этими призраками. Первый человек лишился рая по вине своенравной женщины, Сельма же, милая Сельма, нежностью своей покорившая сердце, привела меня в рай чистоты и любви. Но то, что постигло первого человека, случилось и

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И вдруг она бросилась мне на грудь с таким самозабвением, какого я не знал за ней прежде, обвила руками шею и поцеловала долгим, глубоким, обжигающим поцелуем, что пробудил жизнь в моем теле, приведя в волнение тайные струны души, и моя внутренняя сущность восстала против всего мира, отдавая себя во власть вышнего закона, избравшего храмом грудь Сельмы и алтарем - ее душу.

Когда зашло солнце, и последние лучи его покинули ближайшие рощи и сады, Сельма встала и вышла на середину часовни; она с таким вниманием рассматривала стены и углы, будто желала светом своих глаз придать яркость изображениям и символам; потом приблизилась к фигуре распятого Христа и, благоговейно опустившись на колени, несколько раз поцеловала его израненные стопы.

- Я выбрала твой крест, Иисус из Назарета, вместо радостей и восторгов Астарты, - прошептала она. - Кровью и слезами омывалась, пренебрегая ароматами и маслами; из сосуда, что создан для вина и вод Кяусара, глотнула уксуса и сока полыни. Прими же меня среди сподвижников Твоих, сильных в своей слабости, и возведи на Голгофу вкупе с избранными тобою, радующимися страданию и блаженными скорбью своих сердец...

Сельма повернулась ко мне.

- Теперь я с радостью вернусь в темную пещеру, где бесятся страшные призраки. Не надо жалеть меня, любимый. И не грусти -душе, что видела тень Бога, не страшны призраки дьяволов. Тех глаз, которым, пусть на миг, открылось высшее счастье, не ослепить никаким мукам мира.

Глядя вслед Сельме, что удалялась от часовни, закутанная в шелковую накидку, я чувствовал себя, как в бреду; мысли мои блуждали в мире видений, где боги восседают на тронах и ангелы записывают дела людские, духи повествуют о земной юдоли, а райские девы поют славу любви, печали и вечности.

Я очнулся, когда черные волны ночи уже заполнили мир, и долго еще блуждал под деревьями, вызывая в памяти каждое слово Сельмы, представляя себе ее жесты, позы, черты лица, прикосновение рук. И только осознав реальность разлуки, боль одиночества и горечь любовной тоски, я почувствовал, как разум мой оцепенел, судорожно сжалось сердце, и впервые в жизни мне стало по-настоящему ясно, что человек, будучи рожден свободным, живет рабом жестоких законов, созданных его отцами и дедами; что судьба, в которой видится вышняя тайна, есть подчинение настоящего прошлому, отказ от грядущего ради сиюминутных желаний. Сколько я размышлял с тех пор о внутренних побуждениях, заставивших Сельму предпочесть жизни смерть, ставил рядом благородство приносящего жертву и счастье мятежного духом, пытаясь понять, что более достойно и более свято, но смог уяснить себе лишь одно: честными и благими делает поступки искренность, а Сельма была идеалом искренности и воплощением душевной прямоты.