Впрочем, это даже приносило некое облегчение: терпеть приходилось только одну боль – потерю (возможно, даже безвозвратную) Флоры, вместо того чтобы терзаться еще и от этой заварухи с миссис Джеймисон, и от переменчивых мучений с Кларком. По крайней мере, Флора исчезла не по вине Карлы.
По возвращении Сильвия не знала, чем себя занять: разве что окна распахнуть. И предаться мыслям – с такой пылкостью, которая повергла ее в отчаяние, но не удивила – о том, когда же она наконец увидит Карлу.
Никаких примет болезни в доме не осталось. Комната, которая вначале служила супружеской спальней, а потом смертной камерой мужа, была выскоблена и прибрана, будто ничего особенного в ней никогда не происходило. В те горячечные дни между крематорием и отъездом в Грецию Карла была ей опорой. Всю одежду, которую носил Леон, и кое-что из вещей, которые он ни разу не надел, включая подарки от его сестер, вообще не распакованные, они с ней сложили на заднее сиденье машины и отвезли в благотворительный магазин. Таблетки, бритвенные принадлежности, жестянки с питательной смесью, которая поддерживала в нем последние силы, коробки некогда любимого им кунжутного печенья, пластиковые флаконы лосьона от пролежней, подкладные овечьи шкуры – все это было свалено в мешки для мусора, и Карла не задала ни единого вопроса. Ни разу не сказала: «Может, это кому-нибудь пригодится», не ткнула пальцем в непочатые коробки и жестянки. А когда у Сильвии вырвалось: «Напрасно я отвезла эту одежду в город. Надо было сунуть в мусоросжигатель», Карла не выказала никакого удивления.
Они почистили духовку, отдраили кухонные шкафы, вымыли стены и окна. Как-то раз Сильвия, устроившись в гостиной, читала письма-соболезнования, приходившие нескончаемым потоком. (Ни архива, ни записных книжек ей разбирать не пришлось, хотя после смерти писателя это обычное дело; незаконченных произведений и рукописных черновиков просто не осталось. За несколько месяцев до своей кончины муж сказал ей, что все похерил.
)
Южная, наклонная стена дома сплошь состояла из больших окон. Сильвия подняла глаза: ее удивил водянистый солнечный свет, пробившийся сквозь тучи; а может, ее удивило видение Карлы, которая босиком, с обнаженными руками балансировала снаружи на стремянке; ее решительное лицо венчала пушистая, как одуванчик, челка, слишком короткая при такой косе. Карла яростно брызгала аэрозолем и драила стекла. Поймав на себе взгляд Сильвии, она остановилась, вытянула вперед руки, состроила гримасу и замерла, скрючившись нелепой горгульей. Они обе расхохотались. Сильвия чувствовала, как смех игристым ручьем бежит по ее жилам. Потом Карла вернулась к уборке, а Сильвия – к почте.






