Улочки грязные, заброшенные, домишки в беспорядке лепятся друг к дружке... Смутные мысли в головке девочки роятся пчелиным роем. Она тихо идёт, держась снова за руку няни. Спрашивает вдруг:
— А когда упала, тогда, я бы расшиблась?
Хармиана занята своими думами и не понимает, зачем спрашивает девочка.
— Расшиблась бы, — отвечает. И тотчас поучает: — Не надо быстро бегать; так легко расшибиться, если быстро бегаешь!..
Но девочка вспоминает, как большой мальчик схватил её крепко, и резануло подмышки, и было неловко... И что-то запретное было в её спасителе, она знала...
— А где тот мальчик живёт, здесь?..
Но ведь она знает, что здесь он не живёт!..
— Нет, — отвечает Хармиана. — Здесь бедные греки живут, а он из еврейского квартала, нам туда ходить незачем!
— Почему незачем? Далеко, да?
— Далеко, — говорит коротко Хармиана.
А девочка хитрит; знает, дело вовсе не в том, что еврейский квартал далеко, а в том, что люди разные и не любят друг дружку, греки сирийцев не любят, а все не любят евреев, а египтяне, которые жили ещё до греков — деревенщины!.. Маленькая процессия движется бедными улочками среди поклонов и взглядов во все глаза... Девочка в шёлковом коричнево-золотистом платье, красивая Хармиана в зелёном льняном одеянии, стражи-нубийцы... Бедный квартал... Женщины стряпают прямо у дверей домов, очаги дымят удушливым дымком, кирпичные, простые. Переулок длинный, узкий. На земле — кастрюли. Девочка скашивает глаза. В кастрюлях варится что-то буроватое — кашица, кипит на очагах тёмно-красный суп. Свёкла — самая простая, дешёвая пища, еда бедняков. Женщины стоят в дверях в одних рубашках, рубашки грязные, волосы повисли нечёсаные. Женщины громко переговариваются. А вот на порожке сидит девчонка, стрижёт ногти, выставив голую ногу, сильно перегнувшись вперёд. Есть ли в этом что-то странное, или, напротив, это совсем и не странно, только никто не смущён появлением царевны. Маргарита вдруг чувствует, что как-то всё это неправильно. Должно быть как-то по-другому. Но как? Она не знает... На корточках у одного из очагов старуха поместилась, жарит ливер — на бедной улице — роскошная трапеза! Старуха заводит руку за спину, прикладывает ладонь к пояснице, подымается на ноги. Ноги у неё босые и ужасно заскорузлые, какие-то почти совсем чёрные, как будто из какой-то чёрной земли сделанные. Ой, и руки грязные, чёрные. Старуха отступает от своего очага и как бы с почтением отвешивает глубокий поклон царевне:
— Проходите, красавица наша!.. Проходите!.. Следуйте своим высоким путём!..
Старуха ещё кланяется. Женщины кругом хохочут. Хармиана хмурится, сдвигает густые брови невольно, поворачивает голову к стражам-нубийцам.






