ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

На этот раз она отвечает на его взгляд. Кивает. Он облегченно вздыхает. Тут она начинает… начинает щелкать пальцами. Одной рукой по-прежнему держится за сушилку, а пальцами другой щелкает. Щелк, щелк, щелк — будто подзывает собаку или пытается привлечь чье-то внимание. Потом перестает щелкать и начинает постукивать ногтями по столешнице.

Мне становится не по себе. Холитцу, кажется, тоже: он переминается с ноги на ногу.

— Пойдемте в контору, — говорю я, — и там оформим все. Я рада.

Я и впрямь

была рада.

У нас пустовало многовато квартир для этого времени года. А приехавшие казались надежными людьми. Просто им не повезло. А в этом позора нет.

Холитц платит наличными — за первый месяц, за последний и сто пятьдесят задатка. Я смотрю, как он отсчитывает пятидесятидолларовые бумажки. Харли называет их «грантами»

[1]

, хотя видеть их ему приходится не часто. Я выписываю квитанцию и даю Холитцу два ключа.

— С новосельем вас.

Он смотрит на ключи. Один протягивает ей.

— Вот мы и в Аризоне. Ты, наверно, и не думала, что увидишь Аризону?

Она кивает головой. Трогает лист фикуса.

— Надо полить, — говорю я.

Она отпускает лист и поворачивается к окну. Я подхожу к ней. Харли все еще косит траву. Но уже перед домом. Вспомнив разговор о ферме, я на минуту представляю, как Харли идет за плугом, а не за электрокосилкой фирмы «Блэк энд Декер».

Я смотрю, как они сгружают свои коробки, чемоданы, одежду. В руках у Холитца странная штука со свисающими ремешками. Проходит минута, прежде чем я догадываюсь, что это уздечка. Не знаю, чем себя занять. Ничего не хочется. Вынимаю из кассы пятидесятидолларовые «гранты». Только что их туда положила, а теперь снова вынимаю и держу в руках. Банкноты приехали из Миннесоты. Кто знает, где они окажутся через неделю? Могут, например, попасть в Лас-Вегас. О Лас-Вегасе я знаю только то, что видела по телевизору, — то есть почти ничего. Я могу представить, как одна из бумажек попадает в Уайкики-Бич или еще куда. В Майами или Нью-Йорк. В Новый Орлеан. Я думаю, как эти деньги будут в пасху переходить из рук в руки. Они могут оказаться где угодно и натворить бог знает что. Я чернилами пишу свое имя на высоком морщинистом лбу Гранта: МАРДЖ. Пишу печатными буквами. На каждой банкноте. Прямо над густыми бровями. Люди возьмут в руки эти деньги и удивятся. Кто такая эта Мардж? Именно так они и спросят: кто такая эта Мардж?

Входит Харли и моет руки над моей раковиной. Он знает, что я этого не люблю. Знает, а все равно делает.

— Эти люди из Миннесоты, — говорит он. — Шведы. Далеко же они забрались. — Он вытирает руки бумажным полотенцем. Хочет, чтобы я рассказала ему о них. Но я сама ничего не знаю. На шведов они не похожи и говорят совсем не как шведы.

— Они не шведы, — говорю я ему.

Но он будто бы и не слышит меня.