ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А просто держит на коленях и продолжает говорить:

— Да, так вот о его лошади. Бетти-Молния. Бетти — это в шутку. Дескать, если он назовет ее моим именем, победы ей обеспечены. Победы так победы. Но она везде проигрывала. Каждую скачку. Бетти-Кляча — вот как ее следовало назвать. Вначале я тоже ездила на скачки. Но на нашу лошадь никогда не ставили больше одного доллара против девяноста девяти. Такие вот дела. Но Холитц упрям как осел. Ни за что не отступится. Он все ставил и ставил на нашу лошадь. Двадцать долларов. Пятьдесят долларов. Да и содержание такой лошади денег стоит. С первого взгляда вроде бы и не очень большие деньги. Но со временем набегает. И вот при таких ставках на нашу лошадь — один к девяносто девяти — он иногда покупал билет сразу на несколько призеров. И спрашивал меня, понимаю ли я, какой куш нас ожидает, если наша лошадь выиграет. Но она все не выигрывала, и я перестала ходить на скачки.

Я продолжаю делать свое дело. Занимаюсь ее ногтями.

— У вас прекрасные ногти, — говорю я. — Вот, посмотрите. Видите вот эти лунки? Значит, у вас кровь хорошая.

Она подносит свою руку к глазам.

— Откуда вы это знаете? — И пожимает плечами. Снова протягивает мне руку. Она еще не выговорилась. — Когда я училась в школе, меня однажды пригласила к себе в кабинет директриса. Она по очереди всех девушек приглашала. «О чем ты мечтаешь? — спросила она у меня. — Кем ты хочешь быть через десять лет? А через двадцать?» Мне было шестнадцать или семнадцать. Совсем еще ребенок. И я не знала, что ответить. Я просто сидела перед ней как истукан. Директрисе было приблизительно столько, сколько мне сейчас. Мне она казалась старой. Она старая, говорила я себе. Я понимала, что ее жизнь наполовину прошла. И у меня было чувство, будто я знаю что-то такое, чего она не знает. Чего она никогда не узнает. Чего никто знать не может и о чем нельзя говорить. Вот я и молчала. Только качала головой. Но сказать ничего не могла. Она, должно быть, приняла меня за дурочку. Но я ничего не могла сказать. Понимаете? Мне казалось, что я знаю такое, о чем она и не догадывается. А теперь если бы меня снова спросили, о чем я мечтаю и так далее, то я бы ответила.

— Что бы вы ответили, дорогая? — Я уже держу ее другую руку. Маникюр не делаю, а просто держу. Жду, что она ответит.

Она подается вперед. Пытается отнять у меня свою руку.

— Что бы вы ответили?

Она вздыхает и снова откидывается на спинку кресла. Перестает вырывать руку.

— Я бы сказала: «Мечты — это то, что с годами проходит». Вот что я сказала бы. — Она разглаживает юбку на коленях. — Если бы меня спросили, я бы так и ответила. Но меня не спрашивают… — Она снова вздыхает. — Долго еще? — говорит она.

— Уже скоро, — отвечаю я.

— Такого не объяснишь.

— Отчего же, — говорю я.