Нет ли у вас свечи?
— И расшитый золотом пояс… Нет, наверно. И северный ветер студеный…
— А спичек?
— Тоже нет. И северный ветер студеный вздымает крутую волну… Господин Аньель не дает мне спичек… Прошли они три шага… но я больше не увижу ни господина Аньеля, ни господина Бернара… ни того, ни другого, никогда.
После этих слов женщина умолкла, постояла в раздумье, затем улыбнулась и с какой-то сдержанной радостью закончила мрачную песню:
— …и утонули в пучине. Доброй ночи, мадемуазель.
X
Элизабет тихонько вышла из комнаты и аккуратно прикрыла за собой дверь. В коридоре спросила себя, почему же незнакомка раньше не уехала из усадьбы, которая, судя по всему, ей не по душе, и тут же пожалела, что не задала этой женщине еще несколько вопросов, однако надо сказать, что вежливая речь и любезность незнакомки вызывали у нее известную робость. Но тем не менее Элизабет чувствовала расположение к этой женщине, ей понравилось ее милое грустное лицо, особенно хороши были глаза, так часто озаряемые надеждой и какой-то детской радостью; и Элизабет дала себе слово еще раз навестить мать Эмелины до ее отъезда.
А пока что она пошла дальше по коридору и остановилась перед очередной дверью, как можно деликатней повернула ручку — вотще, дверь оказалась запертой на ключ. Девушка почувствовала досаду, потом ее охватило нетерпение, и наконец, набравшись храбрости, она постучала, по правде говоря, очень робко, даже готова была бежать, если ей скажут, что можно войти, но этого не произошло.
Следующая дверь также не подалась, а робкий стук Элизабет поглотила тишина. Тем не менее девушка еще несколько минут постояла в этой части коридора, будто надеялась, что неподатливые двери устыдятся и распахнутся перед ней сами по себе. Убедившись, что зря теряет время, Элизабет решила вернуться на лестничную площадку и подняться этажом выше.
Полминуты спустя она бродила по длинным коридорам, похожим на те, откуда она ушла, и снова несмело поворачивала ручки дверей, которые либо были заперты, либо вели в пустые комнаты. Исследовав на ощупь четыре или пять таких комнат, где она переворачивала стулья и обивала лодыжки о ножки столов, Элизабет устала и, зевнув, села в глубокое, обитое какой-то материей кресло. Это кресло было старинное: просторное и мягкое, с закругленными подлокотниками и удобно облегавшей тело спинкой, что располагало к лени и неге. Элизабет свернулась в нем, точно молодая кошечка, и провела рукой по сиденью от края до края; обнаружила, что кое-где обивка порвалась и из нее лезет волос, что многих пуговиц не хватает, а еще ей показалось, будто это кресло хранит тепло всех, кто в нем когда-либо сидел, в общем, хоть она и не могла разглядеть его в темноте, оно ей понравилось.






