Чем-то это кресло напоминало Элизабет господина Лера — такое же огромное и доброе, снисходительное к лени, от него исходила такая же доброта, какую она сразу почувствовала ненастной зимней ночью, как только вложила свою заледенелую ручонку в шершавую лапищу эконома; это сравнение показалось Элизабет очень точным и справедливым, и вдруг она услышала какой-то негромкий шум и подняла голову.
Недалеко от нее кто-то дышал; спокойное размеренное дыхание мало чем отличается от слышных в тишине обычных ночных шорохов, и сначала Элизабет подумала, что ошиблась. Однако стоило ей задержать собственное дыхание, как она услышала шум уже отчетливее. Вслушалась повнимательней, еще не зная, каким образом истолковать этот шум. Сомнений не было — здесь кто-то спал. Сердце девушки забилось чуточку сильней, но она не испугалась. Какой смысл бояться спящего человека? А еще больше ее успокаивало то, что спящий мужчина производил бы больше шума, возможно, храпел бы. Конечно, это женщина или ребенок.
Нащупав в кармане спички, Элизабет задумалась: как ей лучше поступить? Тихонько уйти из комнаты? Ни за что на свете! Тогда, значит, пожертвовать спичкой, чтобы обнаружить в ногах постели хитрого маленького крестьянина вроде Марселя или же, чего доброго, злого и грязного пса, растянувшегося на подстилке? Лучше постараться узнать, кто же тут спит, как-нибудь по-другому. Девушка встала, но, чтобы избежать новых столкновений с мебелью и не разбудить спящего, опустилась на четвереньки и так направилась туда, откуда доносился шум дыхания.
Она думала, что ползет к кровати, но рука ее натолкнулась на ножку кресла вроде того, в котором только что сидела и которое так походило на господина Лера не только по размерам, но и по характеру. Элизабет опустилась на колени и несколько минут слушала ровное дыхание, напоминавшее отдаленный шум прибоя; этот мирный и мерный звук ничего дурного не предвещал, и девушке захотелось протянуть руку и потрогать спящего, но она не осмелилась. Однако у нее хватило храбрости встать и склониться над креслом, так что она ощутила это теплое дыхание на своей щеке. После долгих колебаний она наконец скрепя сердце чиркнула одной из двух оставшихся спичек о подошву своей туфли.
Сначала маленький огонек ослепил ее, как вспышка молнии, и она резко выпрямилась, сама не зная зачем. А потом увидела, что поперек огромного кресла, обитого бархатом, казавшимся вишневым при свете спички, лежал, развалившись, юноша лет семнадцати в небрежной и одновременно зловещей позе, которая делает спящего похожим на мертвеца.






