ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман продолжает стержневые темы писателя — разрыв в современном обществе естественных человеческих связей, одиночество людей; как все книги этого мастера, он отличается психологической глубиной разра... Полночь Жюльена Грина Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного. Ф. Шеллинг [1] Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц. Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, приз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Голова откинулась назад, из ворота рваной рубашки выглядывала могучая шея; одна рука, вытянутая вперед, так и застыла в этом положении, кисть ее словно сжимала рукоять какого-то оружия, а другая покоилась на животе, будто закрывая рану. Юноша казался смертельно усталым. Одна нога была закинута на подлокотник кресла, другая, вытянутая вперед, упиралась каблуком в пол.

Элизабет бросила спичку, так как та начала жечь ей пальцы. В нахлынувшей на нее темноте в глазах замелькали искорки, и она заметила, что вся дрожит. Никогда в жизни не видела она никого прекраснее этого спящего юноши. Чутьем поняла, что не ошиблась, когда, преклонив колени, лицом своим воспринимала его дыхание. И теперь сама не знала, отчего она дрожит: то ли от беспокойной, тревожащей душу радости, то ли от странной, неведомой ранее боли. И почему она так разволновалась? Опершись на спинку кресла, постаралась вспомнить черты лица юноши, ибо все, что его касалось — поза, одежда — приобрело в глазах Элизабет первостепенное значение, однако, хоть она и пожирала его глазами, пока горела спичка, теперь поняла, что, собственно говоря, не увидела всего, что хотела бы видеть, ни черт лица, ни цвета волос, никак не могла вспомнить, во что именно он был одет. Ослепленная его красотой, она запомнила только белые и черные лохмотья на загорелом теле.

Без колебаний Элизабет чиркнула последнюю спичку и снова склонилась к спящему. Из-под рваных тряпок выглядывало сильное и нежное янтарное тело. Одна рука оголилась, на ней трепетали синие жилки, изорванная верхняя часть рукава полосами прикрывала лоснящуюся кожу плеча, полосатую от параллельных царапин. Точно так же и черные штаны, разорванные от полбедра до подъема, позволяли видеть, что на колене согнутой ноги запеклась кровь. Но Элизабет склонилась над лицом, так, что ее темные локоны касались загорелых щек и полуоткрытого рта спящего, она еще успела разглядеть золотистые кудри над небольшим волевым лбом и не могла решить, на что еще посмотреть, но спичка вдруг погасла, и темнота снова поглотила спящего юношу, теперь его присутствие выдавали лишь свободное глубокое дыхание да солнечное тепло, исходившее от его тела, как от кожицы спелого персика.

Несколько минут Элизабет стояла неподвижно в таком подавленном состоянии, будто поглотившая ее ночь будет длиться вечно и все, что есть в нашем мире прекрасного и доброго, навсегда исчезло с того мгновения, когда угас маленький язычок пламени. Затем в поисках исчезнувшего счастья девушка вдохнула запах сена и травы, исходивший от волос юноши, и, влекомая невинной чувственностью, коснулась кончиками пальцев теплого от сна лица, круглой и гладкой коленки, упругой икры.

Когда Элизабет резко выпрямилась, кровь стучала у нее в ушах, щеки горели огнем.