ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман продолжает стержневые темы писателя — разрыв в современном обществе естественных человеческих связей, одиночество людей; как все книги этого мастера, он отличается психологической глубиной разра... Полночь Жюльена Грина Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного. Ф. Шеллинг [1] Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц. Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, приз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Ты знаешь, что у нас не осталось ни гроша, и хочешь устроить иллюминацию?

Последнее слово вроде задело господина Эдма, и он повторил его, словно отыскивал в нем какой-то тайный смысл. Лицо его стало вдохновенным, как будто на него упал свет пронесенной мимо него лампы и оставил отблески в неподвижных глазах.

— Так что? Зажигать свечи? — спросил Серж у матери господина Эдма.

Та пожала плечами.

— Делай, что велено, — ответила она и села на стул спиной ко всем остальным.

— Друзья мои, — сказал вдруг господин Эдм, — я расскажу вам сон, приснившийся мне много лет назад. Во сне я оказался примерно там же, где мы сейчас находимся, но в стародавние времена, не могу сказать даже, в какую именно эпоху. Во всяком случае, усадьбы Фонфруад еще не было. Однако я знал, что она будет построена, ибо хранил воспоминание о ней, во сне все смещается, и мое воспоминание в этом случае играло роль предвидения.

Когда прошло первое волнение оттого, что я погрузился в глубь веков, оставаясь на том же самом месте, я посмотрел под ноги и увидел маленький пруд, в черной воде которого отражалась луна. Вокруг шелестели под ветром кроны больших деревьев, и я слушал этот хорошо знакомый мне шум с удивлением. Мне казалось, что так много веков тому назад все было по-иному. Взял горсть земли и понюхал, затем сорвал пучок мяты, чтобы вдохнуть ее аромат. Когда немного успокоился, обошел пруд и углубился в лес, шел не спеша, так как желал убедиться, что я один и никто не идет за мной по пятам — у меня возникла тревожная мысль, до той поры не приходившая мне в голову, мысль о том, что мы никогда не знаем наверняка, что творится у нас за спиной. Мне стало казаться, что ветки хрустят не только под моими ногами, и, чтобы разрешить свои сомнения, я повернул обратно, но не увидел никого.

Вернувшись на прежнее место, я решил обойти дом, держась близко к стенам. Несомненно, дом существовал только в моей памяти или, если угодно, в моем воображении. Да и в самом деле: что такое воображение, как не память о том, что еще не произошло? И вот я шел вдоль стен Фонфруада, как если бы они действительно возвышались рядом со мной, прошлое, настоящее и будущее перемешались в моем сознании настолько, что, когда я щупал воздух, мне казалось, будто я трогаю ладонью прохладную и шершавую поверхность камня. Какое утешение на безлюдье! Большой дом как будто защищал меня, прикрывал, словно крылом, своей тенью.

Я прошел под окнами, которые выходят на север. Справа от меня под холодным ветром зябко дрожала поверхность пруда. Слева — плотная и зловещая стена кустов, в которой тут и там вспыхивали металлические блики от лунного света, но у стен призрачного дома ни один кустик не преграждал мне путь. Я шел и шел, ведомый уже не страхом, а любопытством.