Для меня наступил такой час, когда мне нетрудно сказать вам те слова, которые я носил в себе долгие годы, и виной тому были то ли стыд, то ли простое человеческое уважение к прошлому. Когда-то я любил женщину, и эта женщина умерла, умерла из-за меня. До того как я встретил ее впервые, жизнь моя не отличалась от жизни очень многих людей, то есть она была бессмысленной; денежные затруднения, маленькие порочные радости и банальные загадки мимолетных любовных приключений составляли содержание моей жизни. И вот наступил вечер, когда так называемый случай бросил эту женщину в мои объятия. Не будучи ни очень красивой, ни очень умной, она тем не менее нравилась мне до умопомрачения. Те ее качества, которые, казалось бы, должны были пробуждать во мне лишь добрые чувства, напротив того, вызывали у меня непонятную ярость. Ее робость, беспредельная покорность, ее любовь толкали меня на самые безумные поступки. Однако, вместо того чтобы поколотить ее, что было бы вполне естественно, я удваивал свою неискреннюю нежность и потихоньку доводил ее до отчаяния, напоминая ей, что разлука наша не за горами. Она настолько привязалась ко мне, что одно мое слово вызывало у нее в зависимости от моего желания то неуемную радость, которую я тут же охлаждал, то приступы отчаяния, наблюдать которые порой так любопытно. Порывы этой простой натуры тешили мое тщеславие, ибо, не располагая физической привлекательностью, определяющей власть мужчины над женщиной, я тешил себя мыслью о том, будто покорил ее силой своего ума. Бедная женщина, конечно, страдала, но она любила это свое страдание настолько, что теряла голову и, побуждаемая своего рода любовным аскетизмом, отрекалась от себя ради меня. И мы были по-своему счастливы. Через полгода я объявил своей жертве, что пришла пора нам расстаться. К моему великому удивлению, она не заплакала. Я ласково попенял ей и покинул ее. Под вечер того же дня она выехала за город, взошла на вершину холма, откуда могла увидеть поезд, на котором я собирался уехать, и там покончила с собой, в чем не было никакой необходимости, так как я тем временем передумал, такова уж была причуда моего сердца, а над сердцем мы не всегда властны.
Он умолк, и воцарилась полная тишина. И вдруг иностранка хлопнула ладонью по столу.
— Я всегда думала, что ты подлец! — вскричала она.
Никто не шелохнулся. Через несколько секунд господин Эдм продолжал мягким и ровным голосом:
— Лишившись счастья причинять страдания единственной интересовавшей меня женщине, я вздумал разыскать ее дочь, намереваясь воспитать ее по своему разумению и в ней вновь обрести малую толику тех чувств, которые будила во мне ее мать. По правде говоря, это была милая девочка, немного диковатая и как раз поэтому привлекательная.






