ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Слава этой книги была ослепительна — и скандальна. Это был несомненный бестселлер на рубеже XIX-XX веков в среде интеллигенции. Оскар Уайльд, отправляясь в тюрьму по облыжному обвинению, взял с собою... Л 29 ЛУИС Пьер. Афродита: Роман античных нравов /Перевод с французского. — Нижний Новгород: «Русский купец», 1993. — 336 с. илл. ISBN 5-88204-020-5 Переводчик: «Русский купец» В книге воспроизведены гравюры французского иллюстратора А. Кальбе До сегодняшнего дня литература, обращаясь к читателю, использовала уловку, лицемерие которой меня отталкивает. «Я изобразил Наслаждение таким, — провозглашает писатель, — как оно есть, чтобы превознести Добродетель». Это чистейшее ханжество, и я не собираюсь вести этой проторенною тропою читателя романа, действие которого разворачивается в Александрии. Ведь плотская любовь, Эрос во всех их проявлениях и со всеми последствиями были для эллинов чувствами всегда добродетельными и всегда достойными почитания. В древности никогда не сочетали понятие эротики с понятием распутства и бесстыдства, которые через израильтян проникли в христианские религиозные догматы. Геродот писал, например, с изумлением и возмущением: «У некоторых народов показаться обнаженными считается бесстыдным. Это варварство!» Когда эллины или римляне желали оскорбить мужчину, слишком часто посещавшего определенную категорию женщин, они называли его словом, ныне означающим всего лишь безобидного «любителя адюльтера» или что-то в этом роде. Если мужчина и женщина, не связанные узами брака, предавались плотской любви, даже не соблюдая тайны, это считалось их личным делом и никого не шокировало. Именно поэтому никак нельзя оценивать поступки древних с точки зрения современной морали. Именно поэтому я написал свою книгу с той простотой, с какой любой эллин отнесся бы к изложенным в ней событиям и страстям. Я бы хотел, чтобы именно так ее и воспринимал современный читател

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Да, я знаю, что сказано в Священном Писании, — проговорила Кризи, чтобы утешить себя. — Разве не сказано там и это:

Не покараю я дочерей ваших за то, что они торгуют собою.

И разве не советует Писание поступать так:

Итак, иди, ешь с весельем хлеб твой,

И пей в радости сердца вино твое,

Когда Бог благоволит к делам твоим.

Да будут во всякое время одежды твои светлы

И да не оскудеет елей на голове твоей.

Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь,

Во все дни суетной жизни твоей,

Потому что в могиле, куда ты пойдешь,

Нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости.

Дрожь пробежала по ее телу, и она повторила низким голосом:

Потому что в могиле, куда ты пойдешь,

Нет ни работы, ни размышления,

Ни знания, ни мудрости.

— Свет так ласков! Ах, как хорошо жить!

И помни Создателя твоего во дни юности твоей,

Доколе не пришли тяжелые дни,

Доколе не померкли солнце, и свет, и луна, и звезды,

И не нашли новые тучи вслед за дождем.

Ибо отходит человек в вечный дом свой,

И готовы окружить его на улице плакальщицы, —

Доколе не порвалась серебряная цепочка,

И не разорвалась золотая повязка,

И не разбился кувшин у источника,

И не обрушилось колесо над колодезем.

И возвратился прах в землю, чем они был...

И, вновь объятая дрожью, она проговорила или простонала:

— И возвратится прах в землю,

чем он и был...

И, обхватив голову руками, словно желая задавить там эти страшные мысли, она вдруг сквозь живую и теплую кожу ощутила мертвый череп: голые кости, пустые глазницы, оскал челюсти...

Ужас! Вот что скоро останется от нее! С невыразимой ясностью увидела она свой труп, и, сложив на груди руки, словно уже умирала, вдруг поняла: ведь она всегда носила в себе этот череп и этот скелет, которые только и останутся от всего ее прекрасного тела после смерти, а все изобилие живой плоти всегда было лишь символом могилы!

Непреодолимое желание жить, все вновь увидеть, вновь испытать, все начать сначала, все изменить внезапно охватило ее. Это был бунт жизни пред лицом смерти, она не верила, что не увидит вечера нового дня, не понимала, как ее красота, ее тело, ее горячие мысли и биение сердца должны вдруг умереть и сгнить в земле!..

Дверь тихо отворилась.

Вошел Деметриос.

Он подумал, не напрасно ли продал раба-портного, который, конечно, закоснел в старой моде, но великолепно закладывал складки на туниках.

Он настолько углубился в свои мысли, что палочкой нацарапал на стене набросок своей скульптурной группы «Загреус и Титаны», где нашел, наконец, позу главной фигуры.

В это время в дверь постучали.

Деметриос озадаченно огляделся, вспомнил, где находится, подошел к двери и отворил.

Вошел старый палач, сопровождаемый двумя воинами в шлемах.

— Я принес маленький кубок, — угодливо улыбнулся палач любовнику царицы.

Деметриос молчал.