ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Слава этой книги была ослепительна — и скандальна. Это был несомненный бестселлер на рубеже XIX-XX веков в среде интеллигенции. Оскар Уайльд, отправляясь в тюрьму по облыжному обвинению, взял с собою... Л 29 ЛУИС Пьер. Афродита: Роман античных нравов /Перевод с французского. — Нижний Новгород: «Русский купец», 1993. — 336 с. илл. ISBN 5-88204-020-5 Переводчик: «Русский купец» В книге воспроизведены гравюры французского иллюстратора А. Кальбе До сегодняшнего дня литература, обращаясь к читателю, использовала уловку, лицемерие которой меня отталкивает. «Я изобразил Наслаждение таким, — провозглашает писатель, — как оно есть, чтобы превознести Добродетель». Это чистейшее ханжество, и я не собираюсь вести этой проторенною тропою читателя романа, действие которого разворачивается в Александрии. Ведь плотская любовь, Эрос во всех их проявлениях и со всеми последствиями были для эллинов чувствами всегда добродетельными и всегда достойными почитания. В древности никогда не сочетали понятие эротики с понятием распутства и бесстыдства, которые через израильтян проникли в христианские религиозные догматы. Геродот писал, например, с изумлением и возмущением: «У некоторых народов показаться обнаженными считается бесстыдным. Это варварство!» Когда эллины или римляне желали оскорбить мужчину, слишком часто посещавшего определенную категорию женщин, они называли его словом, ныне означающим всего лишь безобидного «любителя адюльтера» или что-то в этом роде. Если мужчина и женщина, не связанные узами брака, предавались плотской любви, даже не соблюдая тайны, это считалось их личным делом и никого не шокировало. Именно поэтому никак нельзя оценивать поступки древних с точки зрения современной морали. Именно поэтому я написал свою книгу с той простотой, с какой любой эллин отнесся бы к изложенным в ней событиям и страстям. Я бы хотел, чтобы именно так ее и воспринимал современный читател

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Кризи подняла голову и окинула камеру блуждающим взглядом.

— Ну, девочка, — произнес тюремщик, — пришло время. Яд растворен. Осталось лишь выпить его. Не бойся, тебе не будет больно.

Кризи взглянула на Деметриоса и увидела, что он, наконец, смотрит на нее.

Не сводя с него черных, расширенных зрачков, окруженных светящейся зеленью, Кризи протянула руку, приняла кубок и медленно поднесла его к губам.

Она омочила губы. Горечь яда заглушал наркотик, растворенный в меду. Смерть была сладка на вкус!

Она отпила половину — а затем вдруг протянула кубок Деметриосу...

Он небрежно отвел рукой этот неуместный дар.

Тогда Кризи осушила весь кубок — до зеленоватого осадка, оставшегося на дне.

— Что я теперь должна делать? — спросила она у тюремщика.

— Походи по комнате, моя девочка, пока не почувствуешь тяжесть в ногах. Тогда ты приляжешь, и яд закончит свое дело.

Кризи подошла к окну и, опершись головой на руку, поглядела на фиолетовую зарю последним взглядом угасающей молодости.

На востоке расцветало озеро света. Чудилось, что горизонт охвачен, как поясом, длинной синей лентой с оливковым оттенком сверху. Над ним множество цветов истекали один из другого: сине-зеленый, лиловатый, радужный, мало-помалу переходя в свинцовую лазурь. Эти ярусы оттенков медленно поднялись, и золотая линия вспыхнула на горизонте; пурпурная нить пронзила мрачный рассвет, и в этом потоке крови родилось солнце.

— Свет так ласков...

Она стояла до тех пор, пока ноги держали ее.

Почувствовав, что они подкашиваются, она сделала знак страже, и ее перенесли на постель.

Тюремщик расправил складки одежд вдоль ее распростертого тела, затем дотронулся до ступней и спросил:

— Что ты чувствуешь здесь?

— Ничего, — ответила Кризи.

Он коснулся колен:

— А здесь?

Она качнула головой, и внезапно, движением одних лишь плечей, глаз, губ, тяжелых кудрей — ибо руки ее уже были мертвы, — рванулась к Деметриосу... но прежде, чем он успел что-либо сказать или отшатнуться, она упала замертво, с широко открытыми, остановившимися глазами.

Тюремщик накрыл ей лицо, но один из солдат, смутно ощущая

нечто,

прежде связывавшее эту женщину и этого мужчину, срезал прядь волос Кризи и протянул Деметриосу.

Деметриос стиснул прядь в руке, ибо, воистину, это и была Кризи, ее суть, — это золото, когда-то давшее ей имя и пережившее ее красоту.

Затем он медленно разжал пальцы, уронив еще теплые, еще живые волосы, и, поспешно выходя из камеры, наступил на них и втоптал в пыль.

Ошеломленный, пораженный, восхищенный Деметриос вдруг осознал, что это волшебное зрелище — символ его нового существования! Он долго жил одиноко, в ночи, в тишине и спокойствии, довольствуясь светом луны и видя идеал любви в обожествлении застывших линий.