Кризи подняла голову и окинула камеру блуждающим взглядом.
— Ну, девочка, — произнес тюремщик, — пришло время. Яд растворен. Осталось лишь выпить его. Не бойся, тебе не будет больно.
Кризи взглянула на Деметриоса и увидела, что он, наконец, смотрит на нее.
Не сводя с него черных, расширенных зрачков, окруженных светящейся зеленью, Кризи протянула руку, приняла кубок и медленно поднесла его к губам.
Она омочила губы. Горечь яда заглушал наркотик, растворенный в меду. Смерть была сладка на вкус!
Она отпила половину — а затем вдруг протянула кубок Деметриосу...
Он небрежно отвел рукой этот неуместный дар.
Тогда Кризи осушила весь кубок — до зеленоватого осадка, оставшегося на дне.
— Что я теперь должна делать? — спросила она у тюремщика.
— Походи по комнате, моя девочка, пока не почувствуешь тяжесть в ногах. Тогда ты приляжешь, и яд закончит свое дело.
Кризи подошла к окну и, опершись головой на руку, поглядела на фиолетовую зарю последним взглядом угасающей молодости.
На востоке расцветало озеро света. Чудилось, что горизонт охвачен, как поясом, длинной синей лентой с оливковым оттенком сверху. Над ним множество цветов истекали один из другого: сине-зеленый, лиловатый, радужный, мало-помалу переходя в свинцовую лазурь. Эти ярусы оттенков медленно поднялись, и золотая линия вспыхнула на горизонте; пурпурная нить пронзила мрачный рассвет, и в этом потоке крови родилось солнце.
— Свет так ласков...
Она стояла до тех пор, пока ноги держали ее.
Почувствовав, что они подкашиваются, она сделала знак страже, и ее перенесли на постель.
Тюремщик расправил складки одежд вдоль ее распростертого тела, затем дотронулся до ступней и спросил:
— Что ты чувствуешь здесь?
— Ничего, — ответила Кризи.
Он коснулся колен:
— А здесь?
Она качнула головой, и внезапно, движением одних лишь плечей, глаз, губ, тяжелых кудрей — ибо руки ее уже были мертвы, — рванулась к Деметриосу... но прежде, чем он успел что-либо сказать или отшатнуться, она упала замертво, с широко открытыми, остановившимися глазами.
Тюремщик накрыл ей лицо, но один из солдат, смутно ощущая
нечто,
прежде связывавшее эту женщину и этого мужчину, срезал прядь волос Кризи и протянул Деметриосу.
Деметриос стиснул прядь в руке, ибо, воистину, это и была Кризи, ее суть, — это золото, когда-то давшее ей имя и пережившее ее красоту.
Затем он медленно разжал пальцы, уронив еще теплые, еще живые волосы, и, поспешно выходя из камеры, наступил на них и втоптал в пыль.
Ошеломленный, пораженный, восхищенный Деметриос вдруг осознал, что это волшебное зрелище — символ его нового существования! Он долго жил одиноко, в ночи, в тишине и спокойствии, довольствуясь светом луны и видя идеал любви в обожествлении застывших линий.






