Его статуи, как он сейчас понял с необычайной ясностью, были далеки от совершенства именно потому, что от них веяло покоем и холодом!
Во время трагических событий последних дней, изменивших весь ход его существования и перевернувших его душу, он впервые ощутил горячее дыхание жизни. Если он и опасался новых испытаний, если, с трудом выйдя победителем из этой борьбы, он и дал себе клятву никому не позволять впредь
так
завладеть собою, то он все же понял, что лишь эта борьба, лишь это смятение достойны быть запечатленными в мраморе, цвете или стихах, ибо страсть есть то, что рождает жизнь и преображает ее по своей воле и прихоти, уродливое обращая в прекрасное, а до уныния знакомое делая неведомым и манящим.
Размышляя над всем этим, он и не заметил, как дошел до ворот тюрьмы.
Оба раба ждали его у входа.
— Мы отнесли глину, — сообщили они. — Тело никто не трогал. Тюремщик шлет тебе приветствие и уверяет, что всецело к твоим услугам.
Деметриос вошел, сопровождаемый лишь тишиною, миновал длинный, гулкий коридор, вошел в комнату, где лежала покойница, и тщательно запер за собою дверь.
Труп лежал на постели, как и прежде: запрокинутая голова накрыта куском ткани, руки вытянуты вдоль тела, ноги сжаты. Пальцы украшены многочисленными перстнями, лодыжки обвиты серебряными браслетами, а ногти на маленьких ножках покрыты алой краской.
Деметриос взялся за накидку, но едва он ее всколыхнул, как из-под белой ткани вылетело несколько мух.
Дрожь пробежала по его телу... Но все же Деметриос сдвинул накидку и, скомкав, подсунул под голову покойницы.
На лице Кризи было выражение, какое лишь Смерть могла придать ему, коснувшись своей ледяной рукою век, щек и волос. Белизна лица приобрела голубоватый оттенок, и это придавало неподвижной голове сходство с мраморным изваянием. Хрупкость ушей, линии шеи была почти сверхъестественной, нематериальной. Никогда, нигде, ни в каком сне Деметриос не видел еще такой нечеловеческой красоты и сияния угасающего тела.
И вспомнил он слова, произнесенные Кризи при первой их встрече: «Ты видишь лишь мое лицо. Ты и не знаешь, насколько я красива!» И внезапно неодолимое желание охватило его. Он хочет, наконец, узнать ее красоту! Он может это сделать!
Да, он хочет сохранить воспоминание о трех днях своей неистовой страсти — воспоминание, которое переживет его самого: поудобнее уложить на постели это обнаженное восхитительное тело — в той позе, в которой он запомнил Кризи во сне, — и создать по его подобию, по этой модели статую Бессмертной Жизни.
Он расстегнул брошь на плече Кризи, распахнул накидку. Приподнял тело. Голова запрокинулась, задрожали груди, опустились руки. Он выдернул одежду из-под трупа и отбросил прочь.






