ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Но их сюда присылают учиться, а не работать. Или я ошибаюсь?

— Лучший способ научиться — это включиться в работу.

— Ну, простимулируй их, как штатных сотрудников. Давай им интересные задания и плати бешеные зарплаты.

— Я вижу, ты в своем репертуаре. Мне не нужны волшебные рецепты. Я хочу, чтобы ты с ними поговорил. Пробуди в них интерес, расскажи об издательском бизнесе, добавь пару анекдотов — ты это умеешь. Объясни наконец, что им крупно повезло…

— Что по окончании практики работы они не найдут и что жизнь прекрасна.

— Попытайся хоть иногда мыслить позитивно. И поговори с ними, очень тебя прошу.

— Я так понимаю, это приказ.

Потом я иду к Эмманюэль, несущей вахту на границе между редакционной и производственной сферами, — туда, где бьется пульс нашего мира.

— Эмманюэль, дай-ка мне какой-нибудь из последних текстов. Только на бумаге, пожалуйста. Все равно какой — хочу поработать.

— Есть один роман, совсем тепленький. Подойдет?

— Отлично. Поможешь распечатать? Я каждый раз забываю, на какие кнопки нажимать. Хотя обожаю следить за процессом.

— К принтеру я бы тебя в любом случае не подпустила. Так… Файл открылся.

Она засовывает кипу распечатанных листов в конверт из крафт-бумаги. Смотрит на меня своими прекрасными глазами, полными знания грамматики, и, улыбаясь, качает головой.

— У тебя все в порядке? — тихо спрашивает она.

Я возвращаю ей улыбку, криво подмигиваю и умыкаю из стаканчика для карандашей красный фломастер. Коридор пуст, я быстрым шагом преодолеваю его, киваю сотруднице на ресепшене и выхожу на улицу. Идет дождь. Прикрыв голову конвертом с рукописью, добегаю до библиотеки.

Районная библиотека выглядит современно. Она по-прежнему носит имя писателя, хотя по большей части выдает посетителям фильмы. Внутри обстановка не слишком уютная, и, полагаю, это сделано намеренно, чтобы отвадить любителей просиживать за столами долгие часы. Скорее гипермаркет, чем место для вдумчивого чтения. Но я все равно ее люблю, потому что сумел приручить. Здесь царит чисто книжная тишина. Книги в основном новые, они пахнут клеем и типографской краской, опровергая расхожий стереотип о вечной пыли библиотек. Я сажусь за свободный стол, втиснутый между полками со спортивной и научной литературой, обезопасив себя от снующих туда-сюда читателей. Вешаю на спинку стула промокший пиджак, отключаю мобильник, вынимаю из конверта рукопись, смахиваю капли влаги с верхней страницы и превращаюсь в корректора. Я твердо настроен вымести вон все опечатки и исправить все орфографические ошибки — последствия эпидемии безграмотности, охватившей молодых авторов. Я усердно тружусь до самого вечера.

{15}

От редсовета осталась одна видимость.