ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И тот миг, когда, устав вылавливать ошибки, я в гаснущем свете дня прикрыл глаза и вдруг подумал: а что станется с текстами, если каждый, проникнув в читалку, сможет вытворять в них что угодно, например заменить прустовские мадлены на сухие крекеры, надушить своими любимыми духами женщину в красном, стянуть юбку с Полины Реаж, подсыпать соленых шуток в романы Бернаноса, добавить в целомудренный сюжет пикантных подробностей, переписать пару-тройку фраз, переименовать мадам Бовари из Эммы в Адель, чтобы сделать приятное жене… Я был уверен, что стер все свои поправки, — как выяснилось, я только собирался их стереть, но потом забыл. Пожалуй, я чересчур прогрессивен. Я обгоняю свое время и живу завтрашним днем. Я просто обречен на непонимание. Поэтому самое разумное в моем положении — попросить прощения, смиренно признав свою ошибку.

{25}

— Понятия не имею, что на меня нашло. Наверное, думал о каком-то другом тексте. Проклятая рассеянность.

— Если ты хочешь писать — на здоровье. Заключим договор…

— Так что там с Жинетт?

— Она жутко орала — ты же ее знаешь, — но потом я ее успокоил, и она согласилась сесть вместе с Эмманюэль и привести текст в прежний вид. Откровенно говоря, это займет время, а как тебе известно, у нас сроки…

— Есть еще одна проблема, — вмешивается Эмманюэль. — Когда у Жинетт прошел первый приступ ярости и мы занялись текстом, она вдруг решила, что кое-какие изменения сохранит. Говорит, у нее появились новые идеи. Она просила уточнить, не возникнет ли из-за этого проблем. Особенно из-за комичных эпизодов…

— А какие могут быть проблемы?

— Проблема в том, что Менье клятвенно пообещал ей вымарать все твои исправления, чтобы от них не осталось и следа, и она испугалась, что он и правда все вымарает.

— Я приглашу ее пообедать. А чтобы она нас окончательно простила, сделаем для нее красивую цветную обложку.

— Красивую — это какую?

— Какую она сама захочет.

Они уходят, а я включаю читалку, намереваясь просмотреть газеты, и принимаю свою любимую позу — откидываюсь на спинку кресла, задираю ноги на стол, кладу читалку на бедро на таком расстоянии, чтобы ясно видеть текст в очках, и под таким углом, чтобы экран не отсвечивал. Начну с «Экип», затем прогляжу «Монд», «Фигаро» и «Либерасьон», тщательно избегая страниц, посвященных литературе. Я отказался читать их давно, еще в те времена, когда Адель впадала в дикую ярость, раз в неделю разражаясь гневной филиппикой: «Нет, ты только посмотри, что они творят! Как тут можно работать? „Монд“ пишет только об умерших писателях, „Либерасьон“ — об иностранцах, а „Фигаро“ — об академиках! А что прикажете делать нам, с нашими незнаменитыми французскими авторами?» Да уж, работать в отделе пиара — тяжкий труд.