ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Я не собираюсь изображать из себя твою бабушку и выпытывать, кем ты хочешь стать, когда вырастешь, — по-моему, ты уже достаточно вырос и даже кое-чему научился… Я просто хочу спросить: как ты себе представляешь, что ты будешь делать через несколько лет?

— В смысле, после того как мы продадим «Лесную опушку» за бешеные бабки какому-нибудь мажору? Ну, я хочу в двадцать пять лет стать миллиардером и гулять по улицам в драных джинсах, свитере на три размера больше и бейсболке.

— Только не в бейсболке! — протестует Валентина.

— Ну ладно, без бейсболки. Короче, я хочу шляться по городу, пока меня не осенит очередная гениальная идея. Прикинь, да? Мы богачи, у меня в банке куча денег, а я делаю вид, что мне наплевать, и мотаюсь по всему свету, прыгаю в первый попавшийся самолет — само собой, в бизнес-класс, — так что иногда сам не знаю, куда меня занесло. То меня видели в Пало-Альто — говорят, после этого в корпорации «Оракл» начались неприятности; то засекли в офисе «Эппл» в Сиэтле, то заметили в Дубай, я выходил из здания «Ай-Би-Эм» — я был в гриме, но меня узнали… И вот гуляю я себе, глазею по сторонам и придумываю что-нибудь новенькое, чтобы заработать еще миллиард… Скажете, не круто? Не современно? Да про меня еще кино будут снимать!

— Однако, — заключает Бальмер. — Довольно свежий взгляд на труд издателя.

{29}

Я чувствую, как вокруг меня сгущается атмосфера тайного заговора. Коллеги пришли к единодушному мнению, что у меня глубокая депрессия. Они перешептываются на мой счет, собравшись у кофейного автомата, и обращаются со мной осторожно, как с яйцом. Осторожно, не разбейте! И вот — сначала чуть заметная трещинка, затем она ширится, из нее вытекает отвратного вида мозг, следом плюхается желтый шар жизнелюбия, и наступает пора скитаний по погруженным в мрак улицам города теней.

В действительности мои дела обстоят не так уж плохо, хотя, скажу честно, я не предпринимаю ровным счетом ничего, чтобы это стало известно окружающим; потому-то вокруг меня и витают эти тревожные флюиды. Все словно сговорились подсунуть мне подушку безопасности, но излишняя забота раздражает хуже шипов. У меня интересуются, хорошо ли я спал. Мне приносят плитку шоколада — для «поддержания сил». Якобы случайно заводят разговор про какой-то бензодиазепин, который снимает стресс как по волшебству. Предлагают забрать у меня часть рукописей (видно, острота моих суждений несколько притупилась), приглашают на детские утренники, судя по всему, надеясь, что мне доставит удовольствие изображать из себя клоуна. Меня собираются отправить на книжную ярмарку в Нью-Дели. Люди, с которыми я ни за что не сел бы за один стол, приглашают меня на обед в свои любимые дурацкие бистро.