ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Даже близость улицы с леденящим названием Фруадево

не омрачала благостной атмосферы.

Чисто техническая сторона прощания с покойной — подготовка тела к погребению, нашествие родственников, рукопожатия, слезные поцелуи и прочие неуместные нежности — мне не понравилась. Поначалу бесконечные восклицания: «Боже мой, поверить невозможно, что Адель больше нет!» — вызывали у меня слабую улыбку, затем не стали вызывать ничего. Монпарнасское кладбище мне тоже не понравилось — оно слишком плотно застроено, и, чтобы добраться до своей могилы, приходится попирать чужие.

На похороны явились почти все, кто присутствовал на свадьбе Сабины, плюс дружное семейство пиарщиков, плюс пара-тройка человек из издательства, в котором работала Адель. Одни переминались на могильных плитах, другие теснились в узких проходах. Я умилялся, глядя, как они толкаются. Ни дать ни взять очередь в супермаркете.

Мою покойницу опустили в могилу, и собравшиеся прошли перед ней медленной скорбной чередой. Два подоспевших здоровяка водрузили сверху надгробный камень, и толпа рассеялась. Представление окончено.

Я дождался, пока все разойдутся, чтобы в одиночестве насладиться теплом предвечернего солнца. Я отклонил приглашения; я подталкивал в спину замешкавшихся, торопя их убраться, а потом обошел кладбище, навестив кое-кого из знакомых. Я не особенно силен в кладбищенской географии, но некоторых отыскал. Откровенно говоря, я никогда не хожу на кладбища, но тут уж сам бог велел. Между могилами пробился чертополох, кое-где виднелись голубые цветочки. Воздух был прозрачен, издалека доносился городской шум, по цветам ползали черные пауки. Рабочий невозмутимо катил по дорожке катафалк.

Какая-то дама, деликатно утирая платочком глаза, поинтересовалась: я тоже потерял кого-то из близких? Я успокоил ее на этот счет. Всему свое время. Похоже, времени прошло прилично, потому что на улице незаметно стемнело. Рабочий выпроводил меня вон, едва не раздавив мне пятки колесами катафалка.

Город за далеко протянувшейся черной кладбищенской стеной сиял обычными огнями. На перекрестках рокотали автомобили, из зева метро выбирались на волю парижане. Я свернул налево, на улицу Радости, намереваясь где-нибудь поесть, но в конце концов передумал и решил, что лучше пойду домой. Пойду к себе.

{35}

Хорошая погода установилась надолго. Моя квартира залита светом. Я слоняюсь по ней из угла в угол, одним и тем же маршрутом.

Я перестал ходить на работу. Честно говоря, я вообще перестал куда-либо выходить. Я себя чувствую никак — ни хорошо, ни плохо, ни подавленно, ни лучше, ни хуже. Я не двигаюсь вперед и не отступаю назад, я застыл на месте, как старый покосившийся менгир.