ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Что бы вы сделали ради того, чтобы выжить?Марта Туманова, обычная студентка, и представить не могла, во что обернется уикенд на природе, куда пригласили одногруппники. Остров забытых душ, оказавший... Жажда Татия Суботина Предисловие Я больше не знаю, кто я. Это сложно. Особенно у порога смерти. Искусав губы, боли все равно не чувствую. Кровь рваными струйками стекает по подбородку. Я собираю ее грязными пальцами. Потом слизываю шершавым языком, на котором оседает пыль. Она хрустит под зубами. Соль заполняет рот до краев. Раньше я думала, что кровь противная, а однажды она стала для меня сладкой. Теперь же я уверена — она соль. Соль, которая является вкусом жизни. Соль — медленная смерть. Нет. Не так. Соль — верная смерть. Я в этом убедилась. Наверное, я больше просто не способна этого сделать. Чувствовать. Почему? Это вопрос начал меня мучить три тысячи пятьдесят два вдоха назад. Ответ где-то внутри. Я знаю это. Только вот никак не могу отыскать нужный файл. Возможно, все случилось, когда я только согласилась на это путешествие. А может, немногим позже. Когда впервые попробовала чужую жизнь и меня вырвало. Нет. Может тогда, когда позволила ЭТОМУ поселиться внутри? Я не знаю правильный ответ. И это пугает. Это единственное, что меня пугает. Ведь я все решила. И не жалею, что поступила именно так. Наверное, это станет моим последним и единственно верным решением. Только вот я больше не знаю, кто я… Сто три тысячи шестьсот восемьдесят минут я не касалась человека. Пальцы ноют. Скучают по ощущению тепла и структуре чужой кожи. Я никогда не думала, что буду настолько сильно изнемогать, лишенная возможности дотронуться хоть до кого-нибудь. Я перепробовала пальцами каждый сантиметр земляной утробы, где нахожусь. Порода рыхлая, уродливая, грубая и крошится от любого касания. Мой дом — яма. Глубиной в несколько десятков метров. А шириной в половину моего роста. Не могу позвол

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Голова кружилась с новой силой, особенно после того, как медсестра что-то вколола мне и заставила залезть на кресло. Расставлять ноги было стыдно.

Как только мы зашли в эту коморку, женщина помогла мне переодеться в легкое, почти прозрачное платье. Оно совершенно не грело продрогшее тело и собиралось тонкими завязками на спине. Под ним медсестра не разрешила оставить даже трусики.

Странное желание, которое обуяло меня при виде растопыренного кресла — оставить на себе хоть что-то.

Прикрыться.

Создать преграду.

Убежать.

Холод жадно лизнул ноги, когда я послушно водрузила их на металлические подставки. Чувство незащищенности и неправильности происходящего било набатом в висках. Странная слабость разливалась по телу.

— Обратной дороги нет, — продолжал звучать в голове тоненький Машкин голос.

Я соглашалась. Пыталась убедить себя, что меняю жизнь на жизнь.

Только вот получалось плохо.

Фальшиво.

Когда пришел доктор, я уже не смогла различить его лица. Перед глазами вальяжно покачивался туман.

— Все произойдет очень быстро. — Сказал мужской голос и его обладатель провел рукой по внутренней поверхности моего бедра. — Ты даже не почувствуешь. Не волнуйся.

Медсестра привязала мои руки и ноги крепкими ремешками, объяснила, что во время операции наркоз может дать нежелательный эффект, и я начну вырываться. А это помешает доктору сделать все чисто и безболезненно.

Мне было все равно.

Я сосредоточилась на пятне, что, казалось, расплывалось по синей ширме справа от меня. Красное, с неровными краями, оно выглядело так же как то, что я пыталась отстирать от собственной простыни четыре месяца назад.

С Сережей мы стали встречаться со школы. Он был старше меня на два года, высоким, плечистым и крепким. А еще отличался твердым, упрямым и крайне вспыльчивым характером.

Поначалу я стала замечать его странные взгляды на себе. Позже Сережа принялся ходить за мной. Провожал от школы домой, от дома до школы, от школы в магазин или на речку. В общем, где бы я ни была — Сережа следовал в провожатых. В первое время меня это пугало, потом злило, а после — я перестала обращать на странного парня какое-либо внимание. Сережа не пытался со мной заговорить, подойти ближе, чем на пять метров. Он просто стал моей тенью.

Молчаливой, угрюмой, крепкой тенью.

И я привыкла к такому раскладу событий.

В ночь на Ивана Купала Ванька из «девятого Б» выпил лишку. Самогон развязал его язык, а позже и руки. Мы сидели на бревне и вспоминали, как ездили на экскурсию в пятом классе с Галиной Петровной в областной музей.

Как я оказалась на земле, прижатая воняющим и пыхтящим Ванькиным телом — не помню. Все произошло слишком быстро. Маленькая и щуплая, я не могла даже и рукой пошевелить, чтобы выбраться или спихнуть спятившего в одно мгновенье Ваньку.