И я стал слушать, как ускоряется ритм моего сердца, как древняя кровь ринулась по телу, пробуждая его от сонного окостенения. Как сама жизнь возвращается ко мне, неся с собой надежду…
* * *
Что-то изменилось.
Еще перед рассветом беспокойство толкнуло меня в плечо, побуждая выйти на улицу.
Почти неразличимые для человеческого глаза и в деталях очерченные для моего, деревья и кустарники, цветы и травы, окружавшие дом, замерли в ожидании. Было тихо. Как будто перед грозой, когда воздух, полный поющих разрядов, заставляет застыть весь мир, чтобы он лучше расслышал то, что последует вскоре.
Но со мной все иначе.
Шуршание крыльев ночных мотыльков; скрежет зубов ежа, расправляющегося со своей ночной добычей — мышью, треск ее ломающихся костей, затухание ее сердца; шорох пуха в гнезде; бесчисленное гулкое капание росы — близкое, далекое, едва уловимое; эхо от падения росных капель; грохот трущихся листьев; оглушительный вопль предрассветной птицы, резкий стук ее клюва и многое… многое другое… И это только то, что рядом.
И это только звуки.
Запахи же — вселенная. Тонкие, легкие, сладкие, темные, мускусные, зудящие, душные, кричащие в лицо и таящиеся, но тем не менее ясные для меня, как и сама вселенная, что состоит из них.
И в бесконечности затерялся один. Не запах, а его шлейф. Не шлейф, а лишь память о нем… Самый важный во всей вселенной. Ее запах.
Я взлетел на конек крыши (выше точки нет рядом), привычно замер и закрыл глаза, пытаясь совершить невозможное — найти самый конец паутинки ее аромата. Ведь она ездит в другие города и страны, я знаю, навещает немногочисленных знакомых. А я каждый день вот так же застываю на крыше, надеясь на чудо, надеясь… надеясь…
Как же сильно было искушение взять ее в кольцо охраны! Борьба была неистовой, изматывающей. Я уверял себя, что это лишь для безопасности Дианы, чтобы уберечь ее от нападения или нелепой случайности. Чтоб предотвратить, чтоб оградить, чтоб сохранить, пока… Что? Пока я приду за ней?
А по какому праву? Да, у меня было одно, не вызывавшее никаких сомнений раньше, — право сильнейшего, позволявшее брать любую вещь в мире, если я хотел ее.
Но Диана не вещь.
Как много времени и боли — ее и моей — потребовалось, чтобы я понял это.
Она не принадлежит мне. Она свободна. И только от ее желаний зависит, как она построит свою жизнь. Свою вечную жизнь.
Я улыбнулся.
После визита охотника я горел костром высотой до неба. Отвыкнув видеть меня живым, прислуга в ужасе шарахалась и забивалась в дальние углы. Встречая мой лихорадочный взгляд, некоторые даже падали без чувств. Глупые муравьи, я почти не замечал их, а с блаженством прислушивался к жару внутри меня, к миру, вспыхнувшему красками, впечатлениями, красотой…
Я прошел сквозь горнило мучительных сожалений.






