Через минуту, идя рядом с Нинкой по морозной улице, Петька шутя допекал ее:
— Ты что ж, неужели лучшего дела не нашла, как с этим остолопом крутить?
— А ты приискал бы мне другое дело.
— Эва? Занятие приискать не трудно. Ну займись, скажем, боксом. Хорошая штука и в видах самосохранения сильно полезна. Встретишь, скажем, хулигана и… того, в случае нужды можешь соответствовать по скуле или по другому месту. А такая вот как ты наскочит на хулигана, что станет делать?
— Что?! А я так думаю, что полезней хулигана политграмотой, чем кулаками, обработать.
— Пожалуй!
Замолчали. Шли не торопясь. Нинка зло выстукивала каблучками. Петька мерно и крепко шагал рядом и насвистывал что-то несуразное.
Около калитки остановились. Нинка подняла глаза, тронула за рукав.
— Зайдем ко мне?
Хотел Петька отказаться, да учуял тоскливую трещинку в нинкином голосе, почесал переносицу в раздумье и двинулся следом во двор. Немного позже, сидя за чаем и приглядываясь к Нинке, заприметил Петька снова какой-то зажим. Тронул ее через стол рукой, сказал мягко:
— Слышь, Нина, какая у тебя заноза?
Нинка не ответила. Пускала кольцами дым, вскинув голову, следила за ним невидящими глазами. Докурив папиросу, встала, принялась шагать из угла в угол и, дошатавшись до устали, бросила прихмурившемуся Петьке:
— Ничего, справлюсь!
Петька обрадовался.
— Вот и ладно, молодец, Нинка!
Но когда встал Петька, чтобы прощаться, снова налились тоской глаза, обведенные темными кругами.
— Петька, голубчик, не уходи!
Помотал головой Петька:
— Оказия! Ну да ладно, куда ни шло.
Остался, бросил шапку на стул, выволок из угла «Берлинский конгресс КИМ», примостился к лампе, и не прошло получаса, как он уже храпел, ткнувшись носом в раскрытые страницы. Проснулся он от легкого подталкивания.
Нинка стояла над ним с одеялом и подушкой.
— На, возьми, ляг!
Просить себя Петька не заставил и через пять минут вытянулся уже в углу на полушубке во весь свой богатырский рост, уговаривая шагавшую из угла в угол Нинку:
— Легла бы… Чудачина!
Ничего не ответила Нинка. Затянулась крепче дымом, руки назад заложила.
Сморил хлопотливый день Петьку. Уснул он снова, раскинув крепкие руки по полу. И вдруг опять — кто-то за плечи трогает. Открыл глаза — по углам черень, в окне луна пляшет.
Против окна постель нинкина с откинутым одеялом белеет. Нинка сидит на краю его дерюги, обняв руками колени, глаза на луну вскинув, — вся белая, в одной рубашке, со вздыбившимися огненно-рыжими волосами.
Схватился Петька. Поднял одеяло; закрыл нинкины плечи. Ласково погладил.
— Чего ты?
Затряслась вся:
— Не могу. Мутит как пьяную. Днем работа, не поддаюсь, а ночью схватит за горло — повеситься впору, и ни черта поделать не могу. Ты ломишь, а в груди горит. Разве только что… с собой вместе задушишь.
— Стой, стой, Нинка.






