Он разбегался и прыгал вниз головой, поднимая облако брызг и волну, которая грозила перевернуть все и всех в его жизни.
Сорок лет назад Финч преподавал историю искусств и силился прокормить молодую семью на то, что в колледже считали щедрым вознаграждением для такого зеленого, малоопытного специалиста, как он. Коллега посоветовал подработать на обзорах для выставочных каталогов, что в свою очередь привело Денниса к написанию газетных статей о всевозможных показах. Он был искренним и непредвзятым в своих оценках – позиция, не привлекающая ни рьяных последователей, ни горластых клеветников, – и без работы не сидел. В похвалах знал меру, желая подогреть интерес к художнику, который, на его взгляд, этого заслуживал, но никогда не перебарщивая с энтузиазмом и держась на безопасном расстоянии от обрывистого края, за которым начинался подхалимаж. И тут вдруг простая просьба подруги с кафедры английского языка. Молодой человек (талантливый, насколько она слышала) устраивает небольшую выставку на окраине города. Не мог бы он заехать? Отец состоятелен, с большими связями и не скупится на помощь колледжу. Просто взглянуть, и все? Финч поворчал себе под нос и неохотно согласился. Несколько дней спустя, на полдороге к дому, он вспомнил о своем обещании, развернулся и в прескверном расположении духа отправился в галерею.
Сначала он принял Томаса за владельца. Тот был чересчур хорошо для молодого художника одет и держался гораздо спокойнее, чем можно было бы ожидать от человека, который открывает свою первую персональную выставку. Он стоял в углу, и над плотным кольцом льнувших к нему женщин возвышалась только его голова. Время от времени одна из дам жертвовала своим местом, чтобы принести бокал вина или тарелку сыра, но, вернувшись, находила его занятым. Финча позабавила эта толкотня. Женщины активно орудовали локтями и метали друг на друга испепеляющие взгляды. Когда Финч протиснул руку, чтобы поздороваться, и мутные воды расступились, Томас даже не улыбнулся, но крепко сжал его ладонь и потянулся к Финчу, как будто ему сбросили спасательный плот.
– Как думаете, когда мне можно будет уйти? – спросил художник. Он смахнул с лица темный волнистый локон, и Финч прикинул, что они, должно быть, ровесники. Впрочем, возраст был единственным физическим качеством, которое их роднило. Томаса всякий назвал бы красавцем: тонкий нос, волнующие серые глаза и кожа, отливавшая белизной чистого холста. На его туфлях с кисточками не было ни единой складки, как будто он купил их специально для сегодняшнего мероприятия. А дорогой, безукоризненного покроя костюм художника заставил Финча вспомнить о собственной одежде – несколько неряшливой и затрапезной.
Он замотал головой, не понимая вопроса:
– Прошу прощения?
– Отсюда.






