Хотя этим работам присущи определенные мотивы – часто встречается намек на воду, силуэт птицы – и повторяющиеся элементы, за исключением обращенной внутрь себя сложности, контекст, в котором мы их видим, никогда не повторяется от картины к картине. Эти работы объединяет ощущение потери, исчезновения, тоски (см. рис. 87–95).
– Тысяча девятьсот семьдесят второй. Он прекратил писать через пятнадцать лет после этого. Но посмотрите на эту иллюстрацию. Видите птицу, там, в углу? Их не всегда легко разглядеть. Вот на этом лоскутке синего.
Элис не нужно было повторять год, чтобы она догадалась о причине метаморфозы в творчестве Томаса. И не нужно было смотреть на фотографию картины, чтобы узнать птицу.
– Голубая гуирака, – проговорила она.
– Я не разбираюсь в птицах так хорошо, как вы, поэтому поверю вам на слово. Томас Байбер был невероятно талантливым. Обидно, что он перестал писать.
Обиды окружили ее со всех сторон. Элис нетвердо встала на ноги и пошатнулась:
– Спасибо за кофе. Простите, что отняла у вас так много времени.
– Напротив, это я вас должен благодарить. Давно не вспоминал о Байбере. Пересмотреть его работы, пусть даже на страницах книги, большое удовольствие, – он поднялся и склонил голову в ее сторону. – Надеюсь, вы приятно проведете остаток дня. Может, еще увидимся, если вы не спешите уезжать из города.
– Может быть.
Элис думала только о том, чтобы скорее вернуться в номер. Она маневрировала между туристами, толпившимися у магазинов, и парочками, гулявшими под руку; обходила стороной летние площадки кафе на тротуаре и большие скульптуры в дверях сувенирных лавок. Гостиничный лифт поднимал ее наверх медленнее, чем опускал вниз, и она дольше возилась с электронным ключом номера – красная лампочка над ручкой упрямо не хотела загораться зеленым. Оказавшись внутри и заперев за собой дверь, Элис подошла к деревянной полке для багажа, где лежал ее чемодан, запустила руку под одежду, которую еще не распаковала, и стала пробираться по дну, пока не нащупала тяжелый, толстый носок. Выдернув носок из чемодана, она принялась натягивать его на руку, пока пальцы не коснулись прохладного фарфора. Она вытащила статуэтку голубой гуираки и повалилась на пол.
Он не постарел. Он сидел на краю одного из кожаных кресел в ее номере и шептал ее имя:
– Элис… – потом: – Ты не спишь?
Она была уверена, что нет, и попыталась зажмурить глаза, не желая видеть его, но обнаружила, что они уже закрыты.
– Элис.
Теперь его голос был почти нетерпеливым, более требовательным.
– Я не знала.
– Ты спрятала ее от меня.
– Нет, я бы никогда этого не сделала. Я не знала, что она жива, Томас. Я пропустила столько же лет ее жизни, сколько и ты.
Он стоял над кроватью и смотрел на нее.






