Он протянул руку, и Элис отпрянула от него, но он всего лишь коснулся ее щеки, и она почувствовала, как тепло от его пальцев разливается по ней волной. Его руки были такими же длинными и тонкими, какими она их помнила; их бледность вспыхивала в комнате светом маяка.
– Ты недостаточно доверяла мне, чтобы рассказать?
– Ты бы не захотел стать отцом.
Он сел на постель рядом с ней, и она подвинулась, чтобы он мог лечь. Он ласково обхватил ее лицо ладонями:
– Так ли хорошо ты меня знала?
Она замотала головой. Она уже никогда этого не исправит, и потому она расплакалась, захлебнулась грудным стоном. Одним решением она перекроила жизни трех человек, разбив их на острые осколки. Неужели она до такой степени хотела сделать ему больно?
– Надо было сказать тебе.
Он обнял ее за талию и привлек к себе. Она положила руки на прочную стену его груди, чувствуя, как он вдыхает и выдыхает, слушая уверенный стук его сердца. С каждым вдохом она вспоминала какой-нибудь запах: чистый хлопок его рубашки, льняное масло и живица, сухой табак, рассыпчатая пудра графита.
– Как думаешь, получилась бы из нас семья?
– Мы могли бы попытаться.
Он гладил ее по волосам, и она спрятала голову ему под подбородок, машинально обвиваясь вокруг него – привычка, которую хранила память ее кожи, мышц, костей.
– Натали сказала тебе.
Его глаза были закрыты, и он лежал так неподвижно, что она испугалась, что он в самом деле умер и явился к ней призраком.
– Она позаботилась, чтобы я узнал.
– Ты искал меня?
– Я искал вас обеих. Но вы уже упорхнули.
Она очнулась на полу, когда первые лучи солнца начали просачиваться в окна. Пальцы левой руки намертво вцепились в птицу, и Элис подумала, каким бы подходящим наказанием ей было, если бы она застыла так навсегда, сжимая свободу, которую хотела поймать, не в силах ее отпустить, обрекая наблюдать, как сама она умирает в тисках. Элис расцепила пальцы правой рукой, поставила птицу на комод и повалилась на кровать. Она понятия не имела, который час, и ей было настолько все равно, что не хотелось даже поворачивать голову к мерцающим цифрам часов. Элис могла думать только о том, что никогда не знала такой усталости, возможно, она слишком устала, чтобы жить. Но сон не шел, где бы она его ни искала: в мягких, ласкающих нотках голоса Финея; в запахе клевера, который она чувствовала на макушке Фрэнки; в теплом чае от Сейси, который разливался по горлу, как тлеющая зола. Его не было ни под одеялом, ни на накрахмаленных простынях, ни даже в пуховой подушке, сдувшейся под весом ее головы. Были только вина и голос, раздающийся снова и снова.
Агнета
.
Тело заставляло Элис лежать на месте. В последнее время она слишком многого от него требовала, и теперь оно абсолютно недвусмысленно давало ей это понять. Пытаться отключить мысли было мукой.






