ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Раз в месяц для Марио Кассара, получившего в наказание за совершенное преступление «розетку», открывается комната, в которой он волен выбрать один-единственный камень. Оникс? Сорок четыре дня жизни. Р... Сапфир Вероника Мелан © Мелан Вероника, 2016 Нет, это место однозначно ей по душе. И пусть кошелек практически пуст, а в планах пока ни профессии, ни скорого трудоустройства, у нее уже есть дом. Вилла. Особняк. Ее личная резиденция — покои королевы Ланы Первой Далински. И уже совсем скоро она увидит их собственными глазами. Переход — это новая жизнь. Прежнее тело, но пустая голова. Память о себе как о человеке, но отсутствие воспоминаний о других — какими они были, зачем? Нет их более, и хорошо. Переход — это, как отдать долги. Все разом. Возможно, раньше ты кого-то любил, но забыл его без сожалений и душевной муки. Друзья? Наслаждался их компанией, но ушел, легко махнув на прощание рукой. Плохой начальник — хороший начальник? Был да сплыл. Коллеги? Найдутся новые, равно, как и новые знакомые, дела, отношения… Переход — это полная свобода: от прежних чувств, радостей и тревог, от накопленного багажа, свобода от себя самого. И Лана этой свободой наслаждалась в полной мере — шагала по мощенной мраморной плиткой дорожке, раскачивала зажатым в руке легким чемоданом — туда она, кажется, сложила одежду (и благополучно забыла, какую), и, чем ближе подходила к своему новому жилищу, тем больше пьянящих пузырьков ощущала в теле. Вилла. Ее собственная вилла. За что начисляют баллы при переходе? За достижения в трудовом или социальном плане? За верно пройденный этап, накопленную мудрость, совершенные в прошлом правильные выборы? За доброту, позитивные мысли, отсутствие ошибок? За что бы их там ни начисляли, вероятно, Лана могла в полной мере гордиться собой, потому что никому (ну, хорошо, почти никому, так ей в этот радостный момент верилось) при переходе не позволяли вселиться в

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Потому что, по большому счету, уже все равно ничего не изменить

Она ни разу не сидела в собственном саду, а ведь здесь располагалась белая резная, сделанная кем-то с любовью, беседка. В ней можно было читать. Она ни разу не плавала в своем бассейне, ни разу не готовила на своей кухне, ни разу не лежала в шезлонге, натянутом во дворе. Не смотрела со своей крыши на звезды, никогда не приводила сюда друзей или знакомых. Потому что не успела их отыскать.

Частный пляж был привычно безлюден, а на общественном, как всегда, кипела жизнь — играла музыка и пестрели полотенца, которые аккуратно обходил торговец бусами — «желтые по пять, оранжевые по десять, красные по пятнадцать…»

Кажется, раньше красные были дешевле. Или дороже?

Розовый купальник отыскался наверху; парео в шкафу.

Бросив вещи на песок рядом с сумочкой, Лана вошла в воду, почему-то сегодня показавшуюся ей прохладной. Замерла на секунду, когда волна лизнула внутреннюю часть теплых бедер, почувствовала, как кожа покрывается пупырышками, двинулась дальше.

Ей вспомнился остров. В сумочке до сих пор лежала раковина, внутри которой перекатывалась жемчужина.

* * *

Он бил без разбору. Всех, кого вызывали на ринг. Не слушал ни имен, ни суммы ставок, ни улюлюканье толпы — останавливался только тогда, когда соперник падал на песчаный пол. Иногда они попадали по его «розетке», и тогда Мо с разнузданным весельем и толикой ужаса думал о том, а что будет, если камень треснет? Он умрет здесь же?

И хорошо, если так, и правильно…

И снова бил — по чьим-то лицам, бедрам, груди, ногам. Защищался, уворачивался и в сотый раз группировался для очередного удара.

* * *

— Я не удержался, знаешь…

— Все хорошо. Значит, было нужно.

Половина восьмого вечера.

Она сидела у запертых ворот бунгало и ждала его уже неизвестно сколько. Когда увидела подходящего к дому, сплошь покрытого кровоподтеками и ссадинами, поднесла ладонь ко рту, едва сдержала возглас ужаса. Но поняла, что ему было это нужно, что иначе злость не ушла бы, что она разорвала бы его на части, что иначе было не выпустить пар. Мо бы взорвался.

— Я плохо выгляжу, да?

Лана решительно поджала губы — собралась взять его за руку, увести в дом, промыть раны.

— Ты всегда хорошо выглядишь.

— Даже такой?

— Даже такой.

В коридоре царил полумрак; отсюда виднелись разбросанные по полу щетки и коробки — все то, что Мо вывернул из кладовки, он так и не убрал.

Он не дал ей войти в комнату, тихо попросил:

— Поцелуй меня…

Она обернулась, обняла и поцеловала. Со всем жаром, со всей любовью, со всем отчаянием, которое рвалось словами наружу — все будет хорошо, Мо, все будет хорошо.

А он держался за нее, как за спасательный плот в шторм, — молил руками, глазами и жестами — не отпускай.

Она не отпускала — она радовалась, что он вернулся. Даже такой.