— Ты поведешь пьяным?
— Да какой я пьяный — с пары стаканов-то?
Фрэнки — жалкий, обиженный и озлобленный на жизнь — все говорил, говорил и говорил. Сначала о ценах, затем о бизнесе, в котором понимал едва ли, но любил притворяться, что понимает, после вновь переключился на женщин.
— А знаешь, с кем я недавно встречался? С Мией…
Тротту не требовались ответы, чтобы болтать, — ему хватало знания о том, что он не один. Тем временим, порядком уставший от навязчивой компании Мо раздраженно оглядывал бунгало — ему показалось, что в углу что-то валяется. Осколок? Как будто стекло…
— … я застал ее в кабаре, куда она снова устроилась танцовщицей. Знаешь, она располнела, раздобрела и как-то… обрюзгла, что ли…
Марио не слушал. Он задумчиво отставил стакан и поднялся с кресла, подошел к находке, опустился на корточки и… не смог вдохнуть — в углу лежал камень.
Один из тех… прозрачный…
Камень из комнаты. В голове суматошно заметались мысли — сапфир? Лана все-таки отыскала и принесла сапфир? Но… почему он лежит здесь? Нет, если бы она принесла сапфир, то вставила бы его в «розетку»…
«Она и вставила».
Он осознал все разом — и едва не задохнулся от нахлынувшего понимания. Это не сапфир — это цитрин! Она отыскала сапфир и вставила ему в «розетку» — вот почему он до сих пор жив! А гребаный цитрин она в отчаянии запустила в угол…
— Фрэнк, — Мо выпрямился в полный рост и побагровел лицом. — Почему ты не сказал мне, что она была здесь?
— Кто?
Тротт моментально заткнулся. Он прекрасно понял «кто» и оттого побледнел.
— Да какая разница?! — вдруг завизжал он не по-мужски. — Ну, рыдала она здесь! И какая разница?! Она бросила тебя…
— Она меня не бросала, — процедил Марио сквозь зубы, чувствуя, как быстро и тяжело бьется сердце. — Уходи. Уходи, пока я не вытер твоей мордой пол.
Тротт, словно шавка, матерился, пока не скрылся за дверьми. Еще не завелся на подъездной дорожке мотор синего Шеби, а Марио уже мучил телефон — длинные гудки, и нет ответа. Длинные гудки — тщетно.
— Где ты, Лана? Ответь. Ответь мне, родная…
* * *
Телефон пришлось поставить на виброрежим — на него постоянно звонили, интересовались виллой.
Все, продано. Жак сказал, что документы на подпись он привезет утром — ее последняя ночь дома в качестве хозяйки. Лана никогда не думала, что человеку может быть так тоскливо. Пусто и одновременно гадко внутри. Терзало чувство вины: наверное, ей следовало обзвонить больницы, узнать, куда доставили тело Мо — прийти попрощаться. Но она не смогла себя пересилить — боялась помнить его
таким
… От одной лишь мысли, что ее последним воспоминанием о том, кого она любила и до сих пор любит, станет образ воскового лица с серой, словно пепел, кожей, подкатывала истерика. Она слабачка, да, слабачка… Но она запомнит его живым.
Почти живым
.






