Но клевали не только бабы — прохожие мужики, не ходя вокруг да около, принимались пялиться на высокую грудь Сун Гана, словно наглотавшись возбуждающих средств, от чего глаза у них собирались в кучку, как перед микроскопом. Оторвав наконец взгляд от округлостей перед носом, они, тыча в них пальцами, интересовались:
— Да это у тебя мужичья грудь или бабьи сиськи?
Сун Ган вновь начинал по привычке искать глазами Чжоу, который к тому моменту уже очутился в постели Сестренки Су и стал официально жить с ней как со своей женой. Меж тем Сун Ган в одиночестве стоял на краю земли и, краснея до ушей, слушал, как его обсуждают на все лады местные мужики. Он понятия не имел, как отвечать на их вопросы. Хорошо, что нашелся какой-то умник, что ответил за Сун Гана:
— Что ни говори, — вскинув руку с кремом, сказал он, — была раньше грудь, а намазался этим, как бишь его, «Супербюстом» — так сиськи и наросли.
Под гогот толпы Сун Ган только скромно промямлил:
— Да.
После исчезновения компаньона Сун Ган проездил по Хайнаню больше месяца. У него в груди начали твердеть импланты. Ни о чем не догадываясь, он только чувствовал, как приставная грудь день ото дня становится все тверже, словно каменная. К тому же его легочная болезнь снова взяла реванш. Вообще-то кашель давно оставил его, но с тех пор как он бросил пить лекарства и стал таскаться по стране, усталый до чертиков, в груди по временам появлялось давящее, тревожное ощущение. Он часто просыпался посреди ночи от кашля, но о себе не беспокоился — его страшило будущее. Банки в коробках таяли на глазах, и в конце концов осталось всего пять штук. Сун Ган загоревал: он совершенно не представлял, что толкать дальше. Без Чжоу его скитания лишились цели, и он словно превратился в гонимый ветром оторвавшийся с ветки лист. Тут-то он узнал по-настоящему, что называется одиночеством — компанию ему составляла только Линь Хун на фотокарточке. Сун Ган таскал ее с собой, но взглянуть не отваживался. Ему до смерти хотелось вернуться домой, но заработанных денег выходило маловато — на безбедную жизнь для Линь Хун их не хватило бы. Ему оставалось только продолжать носиться по волнам, как одинокий листок.
Стоя на площади какого-то городишки, он сбывал с рук последние пять банок крема. Рядом непонятный мужик, на вид лет пятидесяти с хвостиком, надсаживая глотку, рекламировал разные ножи. Он разложил десять видов в рядок на тротуаре — были там и кухонные ножи, и тесаки, и ножички для фруктов, и перочинные, и даже штыки, кортики и кинжалы для метания. Сжимая в руке тесачище, он орал:
— Перед вами нож из вольфрамовой стали. Разрезает углеродистую сталь, штамповую сталь, нержавейку, литье и титановый сплав.






