Раз в месяц он приходил к Бритому Ли отчитаться о делах фирмы. Эго двадцатиминутное дело растягивалось на целых три часа с лишком. Бритый Ли прекрасно понимал все, о чем тот толкует, но специально делал вид, что ни хрена не сечет по-китайски, и требовал, чтоб студенты переводили ему все на русский. Послушав их перевод, он задумчиво качал башкой, перебирая в уме те немногие русские слова, что знал, и, не найдя подходящих, выбирал те, что попадались под руку. Тогда студенты переводили их на китайский, и Писака, закатывая глаза, слушал указания Бритого Ли, не соображая, что тот несет. Сам Ли тоже понимал, что выходит что-то не то, но исправить ничего не мог, потому что китайский был ему заказан, и он продолжал копаться в немногочисленных знакомых словах, выискивая не те, что нужно. Писака уставал от всего этого, словно бы разговаривал по-человечьи со скотиной и по-скотски с людьми. Про себя он честил Бритого Ли: «Иностранец хренов».
Самозабвенно изучая русский язык, Бритый Ли еще и ударился в фитнес: сперва занимался в качалке, потом на беговой дорожке и в бассейне, потом стал играть в пинг-понг, в бадминтон, в баскетбол, в большой теннис, в боулинг и в гольф. Чем бы он ни занимался, через две недели все ему надоедало до чертиков. Бритый Ли сделался к тому моменту скромен в желаниях. Он, как монах, ел одно постное, а в свободное от занятий русским языком и спортом время частенько вспоминал тот удивительный рис, что сварил ему когда-то Сун Ган. А вспомнив о Сун Гане, он тут же забывал, что должен говорить по-русски, и с сиротским, страдальческим выражением невольно переходил на наш лючжэньский говор. В конце он отчеканивал фразу, которой заканчивалась предсмертная записка Сун Гана: «Даже если смерть разлучит нас, мы все равно останемся братьями».
Открыв в Лючжэни одиннадцать ресторанов, Бритый Ли опробовал их все, но так и не сумел вновь отведать того удивительного риса. Да и в других заведениях ему не улыбалась удача. Ли жил на широкую ногу, а потому, не найдя Сунганового риса, все равно оставлял на столе по нескольку сот юаней чаевых. Лючжэньцы смекнули и стали звать его на рис к себе домой: мол, не это ли легендарный рис Сун Гана? Бритый Ли принялся ходить по домам, и скоро ему стало не нужно даже пробовать — он с одного взгляда понимал, что дело швах, и, оставив на столе деньги, качая головой, поднимался на ноги со словами: «Не то».
Эта тоска Бритого Ли по Сунгановой стряпне подала идею не лишенным предпринимательской жилки лючжэньцам. Они, как заправские археологи, принялись гоняться за оставшимися от Сун Гана вещами в надежде толкнуть их за хорошие деньги Бритому Ли.






