Зунгаллу, которому было абсолютно наплевать, что с ним делают, вновь повезли на операционный стол…
Между тем полицейские, занятые в деле самоубийства Хорнби, никак не могли взять в толк, зачем он стрелял в незнакомого детектива. Наиболее вероятной была версия, что вследствие злоупотребления наркотиками принял Джима Зунгаллу за другого. Ковалек, которого пригласили, как эксперта-свидетеля, в этом процессе был не помощник, ибо сам ничего не знал.
Хорнби не оставил ничего, что бы могло пролить свет на его странный поступок. Однако мотивы у него были.
Перед перерождением Питер Чейз признался ему, что получил от неких очень влиятельных лиц колоссальное предложение, не будем уточнять какое, и что если оно выгорит, то он, Чейз, похлопочет и о нём, о Хорнби. На следующий день он не узнал своего лучшего друга Хорнби, прошел, как мимо столба, а еще через три дня его нашли в лесу мертвым.
С горя Хорнби надрался. В пьяном угаре переступил запретный порог — вколол себе изрядную дозу наркотиков, вслед за чем как наяву увидел дружбана Питера, который сказал ему:
— Глен, никому не верь. Повсюду коварный враг. На улицу не выходи, там ты живая мишень. Если кто придет — впусти и убей. Без всякой пощады. Кровь за кровь, Глен. Отомсти, дружище. Затем убей себя, ибо они не отстанут. Они войдут в тебя, растерзают твою душу, втопчут её в дерьмо, а душа, Глен, — единственное, что в нас есть ценного. Её надобно уберечь.
Утром Хорнби, которому было очень тошно после вчерашнего, тяпнул стакан виски и укололся. Потом снова тяпнул и вновь укололся, а потом пришел Зунгалла.
Это в своей Шептуновке капитан Калачев имел солидный вес, а здесь, в Управлении, он был шишечкой маленькой, можно сказать незаметной, о которую и споткнуться-то невозможно, поэтому пришлось унизительно ждать в приемной.
В приемной находились также майор и подполковник, оба работники Управления, которые Калачева в упор не видели. Сидя рядышком в креслах, вполголоса болтали между собой.
Ждать пришлось долго, так как помимо этих двух, находящихся в живой очереди, без очереди вошли три полковника, причем как сговорились — один выходит из генеральского кабинета, другой в это время вплывает в приемную.
Наконец, Калачева допустили к генералу Сагдееву.
В этом кабинете Калачев был второй раз в жизни, прошлый раз случился десять лет назад, зимой, когда во вверенной лейтенанту Калачеву Шептуновке с воинского эшелона были спроворены два новеньких бэтээра. Чуть позже оказалось, что бэтээры спроворены где-то раньше, где-то при отгрузке с завода-изготовителя, но тогда Калачев горел синим пламенем.
Дело было так.






