Был здесь крутой компьютер, был телевизор-проектор с гигантским экраном, был и студийный видеомагнитофон, подсоединенный к плоскоэкранному «Панасонику».
Калачев вставил, пошли картинки. Да такие, что у Калачева волосы поднялись дыбом, стиснуло грудь, пол заплясал под ногами. «Это как же? — пронеслось в его воспаленной голове. — Не может быть. Отставить!!!»
Генерал посмотрел на него, красного, выпучившего глаза, хватающего ртом воздух, и криво усмехнулся.
— Да, брат, — сказал он, переведя взгляд на экран. — Такого я еще не видел. Мэр имеет чекиста. Хорош компромат на мэра.
— Не было этого, — выдавил Калачев. — Подлог. Монтаж.
— Экая распущенность, — брезгливо сказал Сагдеев. — Ну ладно втихую, чтоб никто не знал, нет — еще и на пленку снимают. Скоты. Дали вам, скотам, на местах волю, вы и оскотинели вчистую.
И заорал:
— Во-он!
Калачев засеменил к дверям.
— Стой, извращенец, — приказал генерал. — Забери эту мерзость.
Он вышел из-за стола, выдернул из видеоимагнитофона кассету, швырнул под ноги Калачеву.
Тот цапнул кассету и выметнулся за дверь. Перед глазами, застилая всё вокруг, стояло взбешенное лицо генерала Сагдеева. Что теперь будет? Это конец, ребята. Выслужился называется.
Непонятно как Калачев очутился на улице. Июльский жар обволок, заставил снять пиджак, ослабить душивший галстук.
«Попить бы», — подумал раздавленный капитан и вдруг понял: это всё он — Михаил. Это он пленку заговорил, колдун поганый.
Следующее умозаключение Фройта было не менее неожиданным, но так же логически строго выверенным: вопрос вовсе не в том, нужен или не нужен какой-нибудь комитет, какая-нибудь фирма или какое-нибудь министерство, а в том, что должно быть определенное количество кресел, куда необходимо посадить склонных к руководящей работе субъектов.
Именно эти субъекты, стремясь показать, что они не просто общественно полезны, а и абсолютно незаменимы, что без них ну никак, вырабатывают тонны инструкций и положений, которые делают жизнь законопослушных обывателей совершенно невозможной.
Вот это уже было что-то определенное. Не социально несправедливый, ведущий в исторический тупик строй, не заблудшая цивилизация, с которой и легион прогрессоров ничего бы не смог сделать, а нечто конкретное, локальное. Вышибать из кресел по одному, вносить сумятицу, перессоривать, выставлять в глупом виде. Делать всё это скрытно, чтобы комар носу не подточил, и, глядишь, народ потихоньку проснется, потихоньку начнет понимать, что что-то вокруг не то. И вот тут самое время сеять разумное, доброе, вечное…
Всю эту неделю Фройт не особенно беспокоил Клайна-Цеткин и Дустера-Завоевателя.






