ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Мир без голода и болезней, мир, в котором не существует ни войн, ни нищеты. Даже смерть отступила от человечества, а люди получили возможность омоложения, и быстрого восстановления от ужасных травм... Серия «Жатва смерти» Neal Shusterman SCYTHE Перевод с английского В. Миловидова Компьютерный дизайн Е. Ферез Печатается с разрешения издательства Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg. © Neal Shusterman, 2016 © Перевод. В. Миловидов, 2016 © Издание на русском языке AST Publishers, 2019 Дверь открыла мать. Ситра не видела гостя – его фигура была закрыта отворенной дверью. Она увидела только, как мать застыла в неподвижности, словно жилы ее мгновенно затвердели. Казалось – толкни ее слегка, и она, упав на пол, разлетится на куски. – Могу я войти, миссис Терранова? Тон, которым гость произнес эти слова, выдал его. Звучный голос, таящий саму неизбежность; голос, подобный гулу колокола, убежденного в том, что звучание его настигнет всякого, кто обречен его услышать. Еще не видя вошедшего, Ситра поняла: это жнец. Боже! Жнец явился в наш дом! – Конечно, проходите. Мать Ситры сделала шаг в сторону, чтобы освободить проход, – словно гостем была она, а не наоборот. Жнец миновал порог, неслышно ступая по паркетному полу обутыми в мягкие туфли ногами. Его складчатая мантия была сшита из льняной ткани цвета слоновой кости, и хотя она почти касалась пола, на ней не было видно ни пятнышка. Жнецы, как Ситре было известно, могли сами выбирать цвет своей мантии – любой цвет, кроме черного, который не вполне, как считалось, подходил их службе. Черный означал отсутствие цвета, и это противоречило сути жнеца. Сияющие и просветленные, жнецы считались цветом и светом человечества – именно поэтому они и выбирались для этой работы. Некоторые мантии были яркого цвета, иные более приглушенного. Выглядели они как богатые, струящиеся по воздуху одеяния ангелов, слетевших с

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Роуэн был уверен – если Ситра выиграет, она конечно же заберет его жизнь. Так уж она устроена – долг для нее превыше всего. Сердце ее разорвется на части, но в конце концов она сделает то, что должно быть сделано. Может быть, она сломает ему шею, как когда-то он ей, и таким образом их совместное ученичество придет к закономерному итогу, к завершенности смертельного круга.

Роуэн признался себе: да, он боится умереть. Но неизмеримо ужаснее были те темные глубины, куда он мог опуститься. Та легкость, с которой он накануне застрелил собственную мать, многое открыла ему в личности, которой он стал. Он предпочел бы умереть, чем окончательно превратиться… в это.

Конечно, могут избрать и его. Тогда все станет гораздо интереснее. При таком раскладе он решил не лишать себя жизни – это будет слишком бессмысленный и нелепый жест. Если его посвятят в жнецы, он откажется выполнять решение конклава на основании положений десятой заповеди, гласящей, что жнец не обязан подчиняться никаким законам, за исключением десяти заповедей, в том числе и решениям сообщества жнецов. Он откажется убивать Ситру и будет защищать ее от любого жнеца, который захочет сделать это за него, защищать пулей, лезвием или голыми руками. Он превратит конклав в поле жестокой кровавой битвы, а уложить его будет непросто, учитывая, насколько искусным убийцей он стал и насколько сильно он желает превратить это сборище в кровавый хаос. Ирония еще в том, что забрать его жизнь они не смогут. Как только он пройдет посвящение, их руки будут связаны седьмой заповедью.

Конечно, они смогут его наказать.

Допустим, заставят умереть целую тысячу раз, а потом запрут навечно. И это действительно будет вечность, потому что себя он не станет убивать – не доставит им такого удовольствия. Вот еще одна причина, по которой ему предпочтительнее пасть от руки Ситры.

Завтрак в ротонде поражал изысканной роскошью. Куски копченого лосося, хрустящие хлебцы ручной работы и вафли со всевозможной начинкой. Все лучшее – жнецам МидМерики!

Роуэн жадно поглощал снедь, позволив себе в кои-то веки удовлетворить свой аппетит, и во время еды украдкой бросал взгляды в сторону Ситры. Даже сейчас она казалась ему неотразимой. Какая нелепость, что и в эти последние часы он все еще неравнодушен к ней. То, что когда-то было любовью, превратилось в смирение разбитого сердца. Счастье, что сердце его стало таким холодным и уже не чувствует боли.

Как только конклав начался, Ситра обнаружила, что не следит за его обычными утренними ритуалами, а вместо этого целиком погрузилась в воспоминания о той жизни, которую она должна будет сегодня покинуть, покинуть в любом случае. Мысли ее были о родителях, о брате, все еще находившемся в восстановительном центре.