ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Мир без голода и болезней, мир, в котором не существует ни войн, ни нищеты. Даже смерть отступила от человечества, а люди получили возможность омоложения, и быстрого восстановления от ужасных травм... Серия «Жатва смерти» Neal Shusterman SCYTHE Перевод с английского В. Миловидова Компьютерный дизайн Е. Ферез Печатается с разрешения издательства Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg. © Neal Shusterman, 2016 © Перевод. В. Миловидов, 2016 © Издание на русском языке AST Publishers, 2019 Дверь открыла мать. Ситра не видела гостя – его фигура была закрыта отворенной дверью. Она увидела только, как мать застыла в неподвижности, словно жилы ее мгновенно затвердели. Казалось – толкни ее слегка, и она, упав на пол, разлетится на куски. – Могу я войти, миссис Терранова? Тон, которым гость произнес эти слова, выдал его. Звучный голос, таящий саму неизбежность; голос, подобный гулу колокола, убежденного в том, что звучание его настигнет всякого, кто обречен его услышать. Еще не видя вошедшего, Ситра поняла: это жнец. Боже! Жнец явился в наш дом! – Конечно, проходите. Мать Ситры сделала шаг в сторону, чтобы освободить проход, – словно гостем была она, а не наоборот. Жнец миновал порог, неслышно ступая по паркетному полу обутыми в мягкие туфли ногами. Его складчатая мантия была сшита из льняной ткани цвета слоновой кости, и хотя она почти касалась пола, на ней не было видно ни пятнышка. Жнецы, как Ситре было известно, могли сами выбирать цвет своей мантии – любой цвет, кроме черного, который не вполне, как считалось, подходил их службе. Черный означал отсутствие цвета, и это противоречило сути жнеца. Сияющие и просветленные, жнецы считались цветом и светом человечества – именно поэтому они и выбирались для этой работы. Некоторые мантии были яркого цвета, иные более приглушенного. Выглядели они как богатые, струящиеся по воздуху одеяния ангелов, слетевших с

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Если бы она моргнула, слезы с неизбежностью упали бы, но Кюри сдерживала их напряжением нижних век – она была слишком горда, чтобы плакать на конклаве.

– Иначе и быть не может, Мари, – сказала Ситра и удивилась тому, сколь естественно это прозвучало.

Пока они ждали начала конклава, поприветствовать их подходили другие жнецы. Никто не говорил об аресте Ситры или о ее бегстве в Чильаргентину, но кое-кто шутил по поводу ее необычной записи в журнале.

– В Эпоху Смертных любовь и убийство часто шли рука об руку, – ухмыльнулся саркастически жнец Туэйн. – Не исключено, что наш дорогой жнец Фарадей хорошенько пригвоздил вас.

– Шел бы ты, милый, да повесился, – сказала, не скрывая усмешки, Кюри.

– Только в том случае, если мне дозволено будет посетить собственные похороны, – усмехнулся в ответ Туэйн и, пожелав Ситре удачи, отошел.

Именно тогда Ситра увидела Роуэна. Когда он вошел в ротонду, полная тишина не наступила, но все стали разговаривать много тише, хотя через несколько мгновений возобладал обычный шум. Все как один ощущали его присутствие. Но не как жнеца или кандидата в жнецы. Скорее, как парии. Но никогда пария не производил столь ужасающее воздействие на тех, чьей профессией было приносить смерть. Среди собравшихся были такие, кто говорил, будто Роуэн хладнокровно убил тех четырех жнецов, а потом поджег монастырь, чтобы замести следы. Другие утверждали, что он сам счастливо избежал смерти и ни в чем не виновен. Ситра подозревала: какой бы ни была правда, она была много сложнее, чем излагаемые версии.

– Не заговаривай с ним, – сказала жнец Кюри, заметив, что Ситра поглядывает в сторону Роуэна. – Даже не смотри туда. А то все станет для вас обоих гораздо сложнее.

– Я знаю, – ответила Ситра, хотя втайне и надеялась, что Роуэн окажется достаточно дерзким и, пробившись сквозь толпу, подойдет. И что-нибудь скажет – что угодно, – доказав этим, что он совсем не такой ужасный преступник, каким его многие считают.

Если из них двоих сегодня выберут Ситру, она не станет опротестовывать решение, по которому победивший обязан уничтожить побежденного, но у нее был план, призванный спасти и Роуэна, и себя. План далеко не безупречный, и, положа руку на сердце, Ситра могла бы признаться, что это не план, а отчаянная попытка схватиться за соломинку. Но даже этот слабый отблеск надежды был лучше, чем полное ее отсутствие. Если Ситра себя и обманывала, ее обман мог помочь ей пережить этот кошмарный день.

Что до Роуэна, то он уже не раз проигрывал в голове этот день от начала до конца. Когда он увидел Ситру, то решил не подходить к ней – относительно этого ему не нужен был советчик. Пусть уж они держатся подальше друг от друга, пока последний, горестный момент истины не разведет их окончательно и навсегда.