ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

У них нет собственных ИМЕН – их называют «Все-встали», «Все-вышли», «Идите-сюда», а слово «мама» для них – ПУСТОЙ набор звуков. Они не плачут, потому что слезы не вызовут сочувствия, а повлекут за... Я – Сания Диана Владимировна Машкова © Машкова Д., 2019 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * Разлучение матери и ребенка, с одной стороны, повышало благосостояние государства и семьи, а с другой – планомерно разрушало благополучие последней. С выходом женщин на работу резко увеличилось число разводов. Отцы, отделенные новой системой жизни от собственных детей – отстранение от родов, отсутствие отношений с ребенком, потеря роли защитника и кормильца, – перестали видеть свои задачи. Женщины научились обходиться без них. Параллельно произошел распад «большой семьи». Молодые матери лишились поддержки не только отцов своих детей, но и многочисленных родственников – бабушек и дедушек, мам и пап, младших братьев и сестер. Семья перестала жить одним домом, распределившись по квартирам-ячейкам. Неадекватные нагрузки на работающую в двух-трех местах одинокую (иногда даже при наличии мужа) мать стали приводить к необратимым последствиям. На сцену явилась так называемая «отсутствующая мать» – морально и физически истощенная женщина, которая не в состоянии обеспечить теплого эмоционального контакта со своими детьми. И тогда малыши стали «луковым горем», «наказаньем», «тяжким крестом»… Примерно у половины нынешних взрослых людей (ученые называют цифру 45 %) в детстве была «ненадежная привязанность» с родителями. Как следствие, они столкнулись с проблемами со здоровьем, отношениями, жизнестойкостью, целеполаганием или уверенностью в своем будущем. Но это еще полбеды. Вторая, самая увесистая ее половина состоит в том, что люди, лишенные «надежной привязанности» в младенчестве, как правило, неосознанно воспроизводят нарушенную модель и в собственной семье, со своими детьми.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

У меня в голове толкались, наскакивая один на другой, бесконечные вопросы.

«Скажи, какая другая женщина, если записали меня на тебя? Если ты не возражала против этого в суде и много лет платила алименты? Для чего это, если ты не моя мать? Что здесь пошло не так? Кто тогда дал мне имя, если не ты? Чего ради я ношу твою фамилию? И почему ты не запомнила эту женщину, не можешь ничего о ней рассказать?! Ты доверила ей свой паспорт и свое имя, ты должна была знать, кто она! Не может такого быть! Я не верю тебе, не верююююю!!!»

Я все это крутила, крутила в своей голове, и у меня ничего не сходилось. И только потом – как вспышка – внутри прозвучали слова Алии Имировны, которые она сказала давным-давно: о том, что скорее всего мама отказалась от меня, потому что в казахской традиции принести в дом внебрачного ребенка – позор для всей семьи.

Мою маму бы прокляли и никогда не простили. Она стала бы изгоем, не смогла никогда больше выйти замуж и родить еще детей. Возможно, в этом причина? И она до сих пор боится своего позора, боится, что ее проклянут? И постепенно, через эти объяснения, я пришла к мысли, что не могу ее осудить. Может, обстоятельства были куда сильнее ее – девочки-студентки. Ей никто не помог, никто не поддержал. А может, она и вправду не врет? Я ведь не знаю! Мы не сдавали анализы ДНК, чтобы на сто процентов убедиться, где правда, где ложь. Только если мы обе пройдем обследование, все, наконец, проявится. А пока…

То лето было самым тяжелым в моей жизни. Я потеряла мать, так и не успев обрести ее. Эсланды Борисовны тоже не было рядом, она опять находилась в очередном лагере в Крыму вместе с детьми. Только через два дня я обнаружила в себе силы ей позвонить. Уже выплакала к тому времени все слезы, и по чуть-чуть, понемногу меня стало отпускать.

– Алло?

Голос близкого человека прозвучал для меня как спасение. Я почувствовала, что больше не одна со своей бедой. От этого стало легче.

– Эсланда Борисовна, – говорю ей вместо приветствия, – вы там сидите?

– Сижу, – отвечает она.

И я представила, как она сидит прямо на траве: мы в том лагере всегда ходили звонить на гору, там лучше ловила связь.

– Моя мать – это не моя мать.

Я произнесла эти слова, и меня снова начали душить слезы.

– Что?! Что ты говоришь?

– Моя мать – это не моя мать.

– Как же так?

– Ну, вот так.

И я рассказала ей всю историю. Все, что написала мне Айгуль. Эсланда Борисовна долго ничего не могла ответить. Молчала в трубку. Даже для нее, взрослой женщины и психолога, это оказалось чересчур. У нас с ней в тот день даже не получился разговор: мы обе были подавлены, и я слышала сквозь огромное расстояние, что и ее тоже душат самые неприятные чувства.

– Приезжайте, – только сказала я, – будем вместе думать, что делать.

Мы не поехали в Челябинск, сдали билеты.