– Больше никаких слов!
Я выдернула вилку вентилятора из розетки, выставила его в вытянутой вперед руке, по-прежнему держа маму на расстоянии. Сделала выпад в ее сторону, и она отскочила, задев журнальный столик.
– Но, Джемма! – шепотом ахнула она. – Я же люблю тебя.
И я метнула вентилятор в ту же сторону, что и лампу, и он, вращая лопастями, разбился об стену.
* * *
Мы остались в Перте. Нас не выселили из апартаментов, несмотря на разбитые мной вещи.
До суда оставалось еще больше месяца, хоть судьи и согласились рассмотреть твое дело вне очереди. А хозяева апарт-отеля не смогли отказаться от денег, которые папа предложил им, чтобы они не поднимали шума.
Меня болтало на эмоциональных качелях. Бывали дни, когда легче становилось просто от сознания, что ты здесь, в этом же городе, совсем рядом. А бывало, что те же мысли наполняли меня страхом. Но так или иначе, каждую ночь я думала о тебе и твоей камере. У меня по-прежнему сводило живот, когда мама открывала окна и с улицы в них проникал эвкалиптовый запах.
Наши апартаменты с обслуживанием тоже немного напоминали тюрьму – обилием серых тонов и стерильностью, а также тем, что я шагу не могла ступить из них, чтобы кто-нибудь не сфотографировал меня. Я разглядывала город в окно… бетон и здания, машины и люди в костюмах. Иногда представляла лежащую под всем этим городом землю, красную и дремлющую; землю, которую ты любишь. В моем воображении она в один прекрасный день снова оживала. И тогда я мыслями уносилась обратно в пустыню, к открытым пространствам с яркими красками и узорами. Я тосковала по ней, по этой бесконечности.
Полицейский, которому было поручено дело, уже дважды навещал меня. После случая с вентилятором мама позвонила и доктору Донован. Та приходила почти каждый день, я не отказывалась от разговоров с ней. Она не настаивала, не давила, просто не мешала мне говорить, когда хотелось… когда
я могла
говорить.
* * *
Она-то и предложила мне написать всё это – доктор Донован. Только, конечно, не для тебя. Само собой, нет. Просто дала мне ноутбук. Посоветовала писать.
– Если не можешь говорить о том, что с тобой случилось, пиши, – сказала она. – Выплесни мысли любым доступным тебе способом, начни вести дневник… неважно, в какой форме, – как будет проще для тебя. Тебе необходима возможность осмыслить то важное, что случилось с тобой.
И я пыталась, можешь мне поверить. Я была бы рада понять суть произошедшего. Но могу только одно – писать этот дневник, это письмо к тебе. Ведь только ты один был там со мной… Ты единственный из людей знаешь, что произошло. А что-то и вправду произошло – разве нет? Нечто важное и… странное. То, чего я никогда не смогу забыть, как бы ни старалась.
Доктор Донован считает, что у меня стокгольмский синдром. Все они так думают.






