Гусли, звените
Сами собой,
В битву зовите,
На последний смертный бой.
Гибнуть бесславно
Не захотим!
В битве неравной
Наши плечи мы сплотим.
Певчие стрелы
Грянут в щиты…
Остервенело
Перекошенные рты…
Лязгнут секиры,
Сладится бой.
С бранного пира
Не вернуться нам с тобой.
Выпьем же, братья,
Чашу до дна!
Всем нам хватит
В ней багряного вина.
Пусть и укроет
Снег нашу рать,
Честь у героев
Никому не отобрать.
Ильгра смотрела через костёр на молодого дикомыта, нечаянно сотворившего то, что ни разу не удавалось Крылу. Толпа, глухая к разумному слову, сплотилась народом. Пугливые дети рабов познали воинскую решимость. Струны сыпали искрами, золотой свет оплетал волосы гусляра, плескал в глазах огненным мёдом. Таким, как сейчас, парень был под мёртвыми звёздами, когда всех тащил на себе обратно в живой мир.
Не попустим
Силе вражьей!
Лепо,
Если и поляжем!
Небо
Смелых не накажет!
Гой!
Кольчуга железным ручейком потекла у Ильгры с колен. Стяговница всё смотрела на Светела, а Светел — на неё, глаза в глаза. Потом он вдруг встал и шагнул к ней, забыв обойти полыхающий костёр, и видевшие клялись, будто пламя с рёвом шарахнулось на стороны, приветствуя, уступая дорогу. Светел нагнулся к девушке, подхватил на руки, понёс в братский шатёр.
Люди крепки задним умом, и Галуха исключением не был. "Всё из-за неё… дурнушки никчёмной…"
Дёрнуло же смолчать, когда разглядел Избаву в хворостяной куче! Не сбеги девка, мораничи бы в затон не нагрянули. И Телепеня с боярыней Кукой, живые, вели бы шайку выходцев этой самой дорогой, может, в этом поезде. И никакой Ялмак не порывался бы дорогу залечь.
Галуха по сто раз на дню играл бы про Кудаша. Терпел, радовался. А после, в Аррантиаде…
Возле дружинного костра по-прежнему пели. Тележного голоса больше не было слышно, зато всё прибывало других, таких же яростных и упорных. Унялись гусли, но кто-то дёргал зубанку, понуждал кричать дудку, годную созывать оботуров. Принесли даже бубен. Согревшись, тот зарокотал, загудел, давая дикарским песням такую же дикарскую меру.
"Чего ради чувству поддался, в Чёрную Пятерь не пошёл? Там призраки бродят и Ветер гнушается, зато брюхо довольно…"
Рыбёшка, брошенная стариком, разожгла в желудке тоску. Трое саней с болочками, оставленные Зорку, стояли угрюмым особняком, в одном плакал ребёнок. Там Галухе больше не было места. Ущемлённому богатею сделалось не до песен. А Непогодье, ставший в поезде вожаком, мимо переметчика ходил, как мимо порожнего места.
"Укажи, Владычица, дальше как быть? Может, к братскому костру выйти?.. Благородной гудьбой дух воинства укрепить?.."
В потёмках северной стороны молчаливой громадой высилась Сеча. Галуха смотрел на неё, прикрываясь воротом шубы. Завтра кощейский поезд будет разграблен. Кто, спросят, чёрных людишек к бою подзуживал?..






