Оно, съехав с груди, на бедрах держалось крепко, и промокший подол самым отвратительным образом лип к ногам.
— В-вы к-куда?
— Я туда, — я мрачно указала на лестницу, хотя пассаж о ликвидации не оставлял сомнений, что Барсика больше нет. И значит, пропали наши сорок пять золотых, уплаченные за участие в выставке… и вообще сам план, который в кои-то веки имел все шансы на успех. Мазь, в отличие от прочих Гретиных изобретений, работала! А теперь вот…
Я рванула подол вверх, походя отметив, что шелковые чулки тоже не пережили падения с лестницы. Тетушка, конечно, предложила бы их заштопать, или на худой конец использовала бы для хранения лука, но меня подобная альтернатива ввергала в глубокую меланхолию.
Эльф оскорбленно сопел сзади.
Интересно, чего он ждал? Благодарности?
— И дверь сломали, — мстительно заметила я, потому как вышеупомянутая дверь висела на одной петле… — И замок…
— Я в-вас спас! — клянусь, мне не надо было оборачиваться, чтобы понять — он покраснел.
— А я вас просила меня спасать?
Я подняла покрывало.
На чердаке царил беспорядок… нет, он там царил всегда, даже в самые благословенные времена тетушкиной власти, ибо и ее сил не хватило, чтобы убираться еще и там. Но беспорядок — это одно, а хаос… сломанный табурет, развалины клетки, обрывки какого-то тряпья, которое прежде мирно покоилось в сундуках… лужи крови… или нет, не крови, а перебродившего варенья, уж не знаю, как оно на чердаке оказалось.
Знакомый гул мух, которые уже почуяли наживу.
И мертвый Барсик.
Сейчас он, развалившийся на старой столешнице из мореного дуба, выкинуть которую у тетушки рука не поднялась — она вообще была категорическою противницей выбрасывания вещей — казался мне таким… милым.
Беззащитным.
И главное, пушистым.
Я всхлипнула… нет, я не собиралась плакать. Я и когда маму хоронили, не плакала… и потом тоже… и вообще, я плакать не умела, то есть, я думала, что не умела.
— В-вы в-вообще п-представляете, что эт-то т-такое? — эльф вовремя подал голос, потому и потока слез не случилось.
— Барсик это, — я подошла к павшему герою, на морде которого и сейчас было выражение упрямого несогласия с этим жестоким миром.
— Это, п-позвольте заметить, орочий маншул…
— Кто?
Знакомо прозвучало… красиво… я и представила, как на клетке нашего Барсика висит гордая табличка «маншул орочий одноглазый».
— Орочий м-маншул. Его в стойбищах держат. Охотится на мелкую нечисть…
— Вот видите, — я потрогала шерсть. — Какой полезный был зверь.
До чего мягкая… интересно, а если из него шубу сделать? Нет, на шубу точно не хватит… вот если шапку там или воротник… старое теткино пальто перелицевать и воротник. Должно бы неплохо смотреться.
И в голове щелкнуло.
Конечно.






