ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Никита остался наедине с зараженным поселком и выжил. Вышел к людям и оказался втянутым в войну кланов. Найдет ли вчерашний подросток свое место в мире, который задался целью его уничтожить? Ст... Кнут Игорь Демин Пролог Чернота пугала и манила одновременно. Призывала испытать себя на прочность, очаровывала загадочностью, подзуживала, подталкивала, словно брала на «слабо». Черные невесомые кристаллы, квинтэссенцию мрака и неизбежной гибели, хотелось трогать руками, пересыпать из горсти в горсть, пропускать сквозь пальцы, рассматривать, нюхать и попробовать на вкус, исподволь, осторожно, самым кончиком языка. Результата не будет. Тарч делал это много раз. Заходил в черные кластеры, погружал ноги в россыпь материализованной смерти, выносил кристаллы на сторону жизни, таскал в рюкзаке и карманах, подолгу размышлял над их структурой, пытался разрушить или наоборот, заставить действовать: оживать, убивать — хоть как–то проявлять активность. Но все попытки оказались тщетны. Кристаллы молчали, тщательно сохраняя свои секреты, или попросту не имели их, созданные смертью и живущие мертвыми. Рейдер оглянулся на товарищей, с которыми пришел к границе мертвого кластера, и осторожно шагнул в черноту. Лицо обдало теплым застоявшимся воздухом, стерильным: без запахов и признаков влажности. Воздушная граница черной земли не обнаруживалась ни зрением, ни осязанием, но стоило ее перейти — и организм тут же ощущал, что пересек границу жизни. Звуки приглушались, картинка перед глазами расплывалась, предметы теряли четкие очертания. Без причины, словно тело незаметно от сознания отправилось на тяжелую пробежку по пересеченной местности, сбивалось дыхание. Суставы немели, как от долгой неподвижности, а мышцы стремительно наливались тяжестью, уплотнялись и теряли гибкость. Двигаться становилось все сложнее. Через несколько минут начинало сбоить сердце, в кровь вбрасывались конские дозы горм

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дядю Васю любили за искренность, общительность, веселый нрав и, что не менее важно, домовитость и смекалистость. А еще у него был собственный трактор, и это автоматически делало его одним из самых популярных людей в поселке.

Сейчас, когда в Октябрьском полыхали пожары, трудолюбивый отзывчивый Василий мог быть где угодно, но только не в своем огороде. Его легко представить на передовице следующего номера муниципальной газеты с подписью: «Он спас из огня старушку, ребенка, волка и трех поросят», — но никак не среди тех людей, которые равнодушно смотрят на чужое горе.

Однако, дядя Вася был здесь, в своем дворе. Крутился возле курятника, высматривал что–то, беспорядочно ощупывал стены, словно забыл, где находится вход. Нашел, но вместо того, чтобы открыть небольшой засов, начал ломиться, старался выбить дверь или разломать доски.

Прячась за кустами, парни подошли ближе. Страх увидеть в знакомом человеке такого же безумца, как те, у озера, боролся с любопытством и желанием поскорее получить помощь.

— Дим…

— Чего?

— Он весь в крови…

Стало видно, что лицо и футболка дяди Васи все в багровых следах. Как будто специально обливался.

Долго гадать, где так изгваздался весельчак–тракторист, не пришлось. Потревоженный неловкими движениями засов откинулся, и в дверь ринулись куры, неуклюже взлетали, тыркались прямо в хозяина, старались проскользнуть между ног.

Удивительно точным быстрым движением, совсем не похожим на прежние суетливые потуги открыть дверь, хозяин двора поймал сразу двух птиц и тут же откусил одной из них голову. Кровь брызнула из разорванной шеи, и Василий жадно впился в нее, заталкивал обезглавленную тушку в набитый рот, обливался, пачкался и громко удовлетворенно урчал.

Никита застыл, пораженный, и очнулся, только когда пожиратель куриц повернулся в их сторону и насторожился, явно углядев новую добычу.

— Дим, бежим… — прошептал мальчишка, дернул товарища за рукав, но Дима не двигался, заворожено глядя на кровавое пиршество.

— Диииим!

Никита потащил товарища силой, и тот, стряхнув морок, побежал вслед.

Убегали не оглядываясь. Сначала сквозь кусты, опасаясь погони. Потом вышли на плутавшую по задам заросшую дорогу. Так быстрее. В душе разрастался новый страх, гораздо сильнее и тревожнее прежнего. Переживать за собственную судьбу — много мужественности не надо. Другое дело, бояться за близкого человека. Дома родители. И что там с ними, не хотелось думать.

Притормозили только раз, заметив сквозь высокий редкий забор одного из огородов припавшую к земле, между ровных рядов картофельной ботвы, человеческую фигуру. Пригляделись, и припустили еще быстрее.