ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

…На следующее утро экспедиция снялась с места, а Фридрих Карлович отправился обратно в Петербург. Он не знал, что Ливнев разослал по окрестным деревням своих агентов, снабженных гипсовыми слепками рук... Ротмистр Евгений Васильевич Акуленко * * * Профессор Санкт-Петербургского университета Фридрих Карлович Яттс выбрался из почтового тарантаса под сентябрьскую морось, и, кутаясь в набрякший от влаги плащ, с тоской посмотрел на свои желтые лакированные штиблеты, по щиколотку утопшие в грязь, на багаж, сваленный тут же, и беспомощно огляделся. Хутор Шишовка название свое полностью оправдывал. Два десятка почерневших от времени и дождя изб, окруженных подгнившими жердями, затерялись на бескрайних просторах Российской Империи. Вплотную к изломанным лоскутным огородикам стеной подступал суровый таежный лес, простиравшийся на многие сотни верст вокруг. Единственная ниточка цивилизации – узкая петлючая дорога, не дорога – тропа, отблескивающая скопившимися в колеях ручейками, заканчивалась здесь, у ног профессора. – Фридрих Карлович? – скорее для порядка осведомился молодой человек неслышно возникший позади. Вряд ли в такую глушь заехал бы случайный человек. – Прошу простить за задержку. Меня зовут Вортош. – Это имя или фамилия? – Имя. – Честь имею, – профессор недовольно поджал губы. – Полагаю, неотложное дело, по которому меня сюда вызвали, стоит затраченных мной усилий. Вортош дипломатично склонил голову набок: – Прошу за мной. – Черт знает что такое, – запричитал Фридрих Карлович, оскальзываясь на мокрой траве. – Я бросаю лекции, бросаю научную работу, бросаю все!.. И, не знамо зачем, тащусь в эту Тмутаракань. Сначала паровозом, после на перекладных, после на обыкновенной телеге… Вы знаете, что такое провести две недели в путешествиях по российским дорогам? Вот уж, воистину, две беды… – Боюсь, Фридрих Карлович, – обернулся Вортош. – что здесь одной бедой меньше. – Что же,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тот неторопливо прохаживался, задерживая взгляды на окружающих, и явно ожидая от тех ответной реакции. Лишь по совершенной случайности Йохан не выказал своего удивления, обозначив с означенной личностью знакомство. Естественно, настоящий Ревин в это время не показывал вблизи фабрики и носа. Таким способом барон, вероятно, пытался выявить шпионов. Весьма, надо сказать, удачно пытался.

Близость воды не замедлила сказаться на результатах бурных, но не слишком организованных усилий: пожар стал стихать, а вскоре и вовсе сошел на нет. Вместо дыма теперь валил пар, шипели пепельные бревна. Выгорела только крыша над конюшней, остальное удалось спасти. Хотя, спасти – не совсем удачное слово. Считать убытки станут утром, но уже сейчас можно с уверенностью утверждать, что безнадежно испорчены корма для лошадей и вся имеющаяся в наличие каретная упряжь.

Пепельная вода собиралась в ручьи, намывала сор, солому, стекая обратно в канал. Йохан промочил ноги да и побрел к себе в комнатушку, потрясая ступнями, словно кот, угодивший в лужу, внешне с видом досадливым и даже печальным, но с чувством исполненного долга внутри.

Запряженный четверкой экипаж выметнулся из ворот едва забрезжил рассвет и понесся по пустынным улочкам, пугая сонных горожан и оглашая окрестности цоканием копыт, что нет-нет да и высекут искру из булыжной мостовой. Следом заспешили всадники сопровождения, трогающие за спиной приклады карабинов, из себя собранные, лицами серьезными, словно подтверждая намерение эти самые карабины использовать едва представься к тому повод. Сторонний наблюдатель пожалуй бы заключил, что карета перевозила деньги или золото, или на худой конец опасного преступника под стражей, но нет, экипаж принадлежал персоне знатной, состоятельной, и в то же время вполне себе образованной и милой, однако куда более зловещей, нежели самый отъявленный душегуб.

Путешествовать барон фон Зейкис предпочитал ранним утром: так меньше любопытствующих глаз, нет зевак, лезущих под колеса, улицы пустынны, а значит можно дать отстоявшимся лошадям волю. У барона масса дел, в Амстердаме, в Голландии, в Европе, но фон Зейкис умеет ценить свое время, никто не сравнится с ним в скорости передвижения, ни литерный поезд, ни птица, ни зверь. Ибо паровозы простаивают на станциях, а зверью, даже сколь угодно выносливому, требуется отдых. Барона же со свитой через каждые двадцать пять миль ожидают сменные кони. Процессия миновала каменные, налепленные друг на друга дома, попетляла по извилистым проездам пригорода и помчалась меж усыпанных росою полей и крыльев исполинских мельниц, замерших в туманной дымке.

Двое возниц, сидящих на закорках, не сговариваясь, переглянулись.