ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В обшарпанном полуподвале доходного дома в эмигрантском районе Нью-Йорка человек прощается навсегда с оружием. Цель достигнута. Пусть кровью, преступлением, разрушением неких нравственных барьеров. Исповедь Леонид Григорьевич Левин От автора Изложенное в романе не является абсолютной правдой, однако и не есть сущий вымысел. Это часть истории страны и мира, фрагменты жизни различных людей, частью реально существующих, частью уже ушедших от нас, частью вымышленных. Главное, такие люди могли существовать в реальности, в истории, возможно жили рядом, ходили по соседним улицам, просто автору не удалось их вовремя встретить. Другое дело ситуации романа. Часть описанного на этих страницах происходила с разными людьми в действительности, часть смоделирована в воображении автора. Поэтому роман не документален, это не историческое произведение. Автор просит историков не волноваться и не тратить зря нервы перелистывая телефонные справочники, выискивая неточности и несовпадения с хронологией. Более того, — все имеющиеся совпадения — случайны. Основное — дух эпохи, неповторимый, исчезающий вместе с уходящими сегодня в безвозвратное прошлое действующими лицами. Перед зеркалом, на дубовом, покрытом пленкой столе, лежит вороненая сталь. Пистолет, даже разобранный на составляющие части, резко отличается от окружающей данности, как джентельмен, случайно попавший в пивнушку от толкающейся вокруг серой шпаны. Как настоящий служивый офицер от штатских неподтянутых штафырок. Ствол с основанием и рукояткой, боевая пружина, затвор, магазин, патроны. Все такое привычное, четкое, определенное в своей законченной, элегантной простоте. Здесь, на столе, последнее оставшееся своим, родным в этом непонятном и враждебном мире, живущем по чужим, неприемлемым мною и не принимающим меня законам. Пистолет на обшарпаном столе — островок моей личной стабильности, моего порядка, последний довод, аргумент,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Оно предохранит тебя, земеля, не вечно, только на какое-то время, от преждевременного ржавения в глубинах Гудзона, на расстоянии хорошего броска от Брайтоновского бродвока.

Легким щелчком загоню полную обойму в твое лоно, насытю в последний раз прожорливый зев, дослав патрон в патронник, уткнув тупую головку пули в вечно голодную пасть ствола, покрытую прощальной, обильной смазкой. Уложу вороненную тушку в уютное логово кабуры, предварительно стерев все отпечатки с нестареющего стального тела. И будешь покоиться вечным сном. Мир да пребудет наконец с тобой, скромный труженник серых военных будней. Наши дороги навсегда расходятся.

Чувство у меня такое, что это окончательно — тебе в океан, а мне… Мне в другой мир, мир о котором мало знаю, который дико возненавидел и страстно возжелал. В котором красивые женщины, а не продажные шлюшки. Пятизвездочные отели с генералоподобными швейцарами вместо дешевых мотельчиков с пятнистыми матрацами и высунутыми в окно шамкающими кондиционерами-астматиками.

Пришло время, могу признаться в этом тебе, а значит и себе. К черту моральное кокетсво! Всю свою затрапезную проклятую жизнь подспудно, неосознанно желал этот мир богатых людей так страстно, как ни разу в жизни не возжелал ни одну из женщин. Деньги в этом мире все, остальное — игра, мираж, лицедейство, придуманное ублюдками моралистами. И не все ли равно по большому счету швейцару как я заполучил отстегнутые ему чаевые, если они радуют сердце под роскошной генеральской пелериной и согревают тело, промерзшее до печенок на ветренной вахте по регулированию потока таксистов у парадного подъезда?

Цена денег всегда высока лишь в одной постоянно и свободно конвертируемой валюте — людской крови, в человеческих жизнях. Если ты платишь — проиграл, платят другие — выиграл. Победил и забудь цену, переверни страницу, спи, как и раньше без снов, как спал под другими звездами, завернувшись с головой в серое теплое нутро шинели… Если получится, конечно… Люби… если сможешь.

Игра сделана, плата получена. Чужая, далекая жизнь попала в расчет… И не одна… В океане, на дне, захоронены оплатившие мой членский взнос в их прекрасный, проклятый, желанный клуб красных ковровых дорожек. На красном ковре кровяные следы должны, согласно законам камуфляжа, стать совсем неразличимыми и неопределимыми среди множеств других, таких же по цвету.

Все, я сыграл свою, пусть сволочную, согласен, но большую, очень большую игру, сорвал банк. Сорвал с тех, кого возненавидел, кто старался убить меня. Так уж получилось. Остался жив — убита только душа. Знают ли мои работодатели о этой небольшой неприятности? Возможно. Но меня это уже не интересует. Пусть думают, что использовали меня, неверного, как оружие Аллаха. Черта с два.