– Успокойся, ложись, тебе нужно отдыхать. Выставка уже закончилась.
Я не понял ее слов; мне это кажется шуткой, игрой, оскорблением.
Я снова пью и кашляю, и не спускаю глаз с пятен, которые продолжают двигаться по стенам.
– Значит, я не могу никому доверять? Даже тебе?
– Что ты хочешь сказать?
– Выставка уже закончилась? Почему ты мне такое говоришь?
– Поверь мне.
– Я не помню этого. Это неправда… Если выставка уже закончилась, значит, Збо должен нам заплатить.
– Он уже заплатил.
– И где же деньги? Почему нет угля для печки?
– Амедео, деньги закончились.
– Неправда! Не было никакой выставки!
Я снова пью и задаюсь вопросом, почему она не боится этих пятен, которые двигаются и становятся все больше и краснее. Она не может не видеть их, они огромные.
Меня всегда мучила кровь, я всю жизнь контролировал и скрывал свою кровь.
Жанна ничего не видит; она что-то ищет в беспорядке этой комнаты. Здесь всегда сложно что-либо найти. Наконец, она находит то, что искала, и показывает мне вырезки из газет.
– Амедео, вот, послушай: «Работы Модильяни в стиле ню – отголоски итальянской живописи эпохи Возрождения, напоминающие Тициана и Джорджоне, где изображение по-новому раскрывает душу человека. Модильяни объединяет в себе талант всех итальянских мастеров». Видишь, выставка уже состоялась. Успокойся.
Она протягивает мне вырезки. Я читаю только заголовки. Она говорит правду. Эта правда для всех, кроме меня. Я ничего не помню.
– Они им понравились? Мои картины понравились в Лондоне?
– Да, любимый, понравились.
– Тициан, Джорджоне… Я ничего не помню.
– Это так. Поверь.
Я падаю на кровать, прижимая газетные вырезки к груди, но тут же замечаю, что и потолок покрывается пятнами крови.
– У меня что-то здесь, в голове… Мне холодно.
Она обнимает меня и пытается согреть своим телом. Я чувствую, как на меня давит ее упругий большой живот, внутри которого – мой сын. Я чувствую, как Жанна растирает меня ладонями, пытаясь согреть. Она говорит со мной так, как обычно разговаривают с детьми, чтобы отвлечь их от боли:
– Все наши друзья говорят, что скоро купят нам уголь. Мы зажжем камин, и ты согреешься.
– Нет! Уголь нам должен оплатить Зборовский. Сейчас, немедленно! Деньгами с продажи моих картин.
– Я с тобой, я тебя согрею.
– Почему ты не скажешь ему, чтобы он заплатил?
– Меня все попросили передать тебе привет: Ханка, Луния, Ортис де Сарате, Кислинг, Сутин… Все спрашивали о тебе, даже Пабло.
– Пикассо? Пикассо нет дела до меня, он-то живет в тепле.
– А еще я видела Утрилло.
– Мориса? Он жив?
– Конечно.
– Везет ему.
– Ему стало лучше. Он бросил пить.
– Это невозможно.
– Нет, он бросил, это все говорят.
– Скажи ему, чтобы пришел меня навестить, пока еще не поздно. И пусть принесет вино.
– Морис больше не пьет.






