ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Пятеро незнакомцев спешат на последний поезд метро. Один торопится покинуть страну. Второй бежит от полиции. Третий пытается оттолкнуться от дна. Четвертая убегает от прошлого. А пятая – от самой с... Метро Иван Прохоров Пролог Июнь 1991 года. За 30 лет до… Подперев щеки кулачками, Саша наблюдал за крохотной птичкой, прыгавшей по толстой ветке за окном. Повадками птичка напоминала воробья, но сияла на солнце как настоящий попугай, переливаясь диковинным пепельно-ржавым оперением. Раздув красную грудку, она затрясла огненным хвостом, превратив его в крохотное пламя. – Го-ри-хвост-ка, – тихо проговорил Саша, не догадываясь даже, что точно угадал ее название. Птица будто услышала его, посмотрела на него боком, по-птичьи и, задрав белолобую головку, выдала в вечерний зной знакомый тревожный перелив. Так вот кто будил его по утрам. Чувствуя обнаженными коленями холод батареи, Саша сидел на тумбочке, придвинутой к подоконнику, словно затаившийся охотник, но предметом его интереса была отнюдь не птица. Он ждал, когда затихнут шаги в коридоре. На его беду шаги затихли прямо за его спиной. – Ты что! – Прозвенел возмущенный голосок. Мальчик мгновенно обернулся. За кроватями, в дверном проеме стояла девочка. На пухлых щеках горел матерый загар, в округлившихся карих глазах сияло заходящее солнце. – Тебе нельзя его надевать! – Почему? – Саша проследил за ее возмущенным взглядом и тронул перебинтованными пальцами тесемку под подбородком. – Это только для тех, у кого день рождения! По правде говоря, ему самому это не нравилось. Полчаса назад Ирина Петровна вручила ему дурацкий колпак из цветной бумаги, велела надеть и идти на спортплощадку. Сегодняшняя суббота оказалась богатой на дни рождения. Во всем лагере сразу у троих, включая Сашу. Ему достался самый потрёпанный колпак, обклеенный выцветшей розовой бумагой и усеянный почерневшими от времени серебряными блестками. – У меня сег

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

На одной из них рабочие клали первые трамвайные рельсы посреди бескрайнего поля, на котором только через десятки лет появятся сталинские многоэтажки, корпуса заводов-гигантов, жилые комплексы и бизнес-центры. Казалось, что без людей время идет не вперед, а назад. Те строения, что пережили здесь в пустоте канувшие годы, выглядели одинокими отчужденными серыми скалами.

Пустовалов проехал мимо станции метро Площадь Ильича с одноименной ж/д платформой и перескочил сразу два столетия, оказавшись в еще более древней, петровской Москве. От уродливых панельных многоэтажек по левую руку остались только горы бетона, а старинные домики справа сохранили даже свои нарядные фасады. Застройка заметно уплотнилась, появились признаки «жизни», хотя жизни старой – теперь ему казалось, что здесь не хватает собачьего лая, звона бубенцов, криков ямщиков и трактирщицких песен. Ветер совсем утих, и тишина, невзирая на рев двигателя, проникала через железные стены, вползала в голову и звенела в ней пустым непрерывным звоном.

Хотя Пустовалов прекрасно ориентировался в запутанной дорожной сети московского центра, он решил не рисковать, и ехать по крупным трассам. Здесь ключевая российская дорога меняла название, превращаясь в улицу Сергия Радонежского. Впереди чернел единственный сохранившийся купол одноименного храма.

На Земляном Валу пейзаж стал довольно однообразным, и Пустовалов впервые по-настоящему задумался о цели своего пути. Он попытался честно ответить на вопрос – действительно ли важна эта цель? Как ни странно, поиск ответа оказался сложнее, чем он думал, но, в конце концов, он понял – нет, это не попытка обмануть себя и не попытка убежать. Ему нужно было от чего-то оттолкнуться. И для начала подошло бы простое понимание того, где он оказался.

Его беспокоила Яуза, поскольку было не очень морозно и на крепкий лед рассчитывать не приходилось. Но он заметил реку, только съехав прямиком в нее с пологой горы, которой оказалась половинка развалившегося моста. Вторая половина также сползла со своей насыпи и вмерзла в узкую реку. Вездеход легко взобрался по ней и, выехав на ровную поверхность, разогнался почти до семидесяти километров в час.

Оставшуюся дорогу Пустовалов видел только слепящий белизной снег, а сам далеко блуждал мыслями. Ему виделись глаза-льдинки, и красивое лицо – он мог позволить себе без вреда для рассудка лишь ловить зыбкие образы, наполняя их содержанием собственных фантазий, не переходя грань реальности.

Временами ему казалось, что он находится в той старой, полной чрезмерной жизни Москве, ползет в привычной пробке на Садовом.