На одной из них рабочие клали первые трамвайные рельсы посреди бескрайнего поля, на котором только через десятки лет появятся сталинские многоэтажки, корпуса заводов-гигантов, жилые комплексы и бизнес-центры. Казалось, что без людей время идет не вперед, а назад. Те строения, что пережили здесь в пустоте канувшие годы, выглядели одинокими отчужденными серыми скалами.
Пустовалов проехал мимо станции метро Площадь Ильича с одноименной ж/д платформой и перескочил сразу два столетия, оказавшись в еще более древней, петровской Москве. От уродливых панельных многоэтажек по левую руку остались только горы бетона, а старинные домики справа сохранили даже свои нарядные фасады. Застройка заметно уплотнилась, появились признаки «жизни», хотя жизни старой – теперь ему казалось, что здесь не хватает собачьего лая, звона бубенцов, криков ямщиков и трактирщицких песен. Ветер совсем утих, и тишина, невзирая на рев двигателя, проникала через железные стены, вползала в голову и звенела в ней пустым непрерывным звоном.
Хотя Пустовалов прекрасно ориентировался в запутанной дорожной сети московского центра, он решил не рисковать, и ехать по крупным трассам. Здесь ключевая российская дорога меняла название, превращаясь в улицу Сергия Радонежского. Впереди чернел единственный сохранившийся купол одноименного храма.
На Земляном Валу пейзаж стал довольно однообразным, и Пустовалов впервые по-настоящему задумался о цели своего пути. Он попытался честно ответить на вопрос – действительно ли важна эта цель? Как ни странно, поиск ответа оказался сложнее, чем он думал, но, в конце концов, он понял – нет, это не попытка обмануть себя и не попытка убежать. Ему нужно было от чего-то оттолкнуться. И для начала подошло бы простое понимание того, где он оказался.
Его беспокоила Яуза, поскольку было не очень морозно и на крепкий лед рассчитывать не приходилось. Но он заметил реку, только съехав прямиком в нее с пологой горы, которой оказалась половинка развалившегося моста. Вторая половина также сползла со своей насыпи и вмерзла в узкую реку. Вездеход легко взобрался по ней и, выехав на ровную поверхность, разогнался почти до семидесяти километров в час.
Оставшуюся дорогу Пустовалов видел только слепящий белизной снег, а сам далеко блуждал мыслями. Ему виделись глаза-льдинки, и красивое лицо – он мог позволить себе без вреда для рассудка лишь ловить зыбкие образы, наполняя их содержанием собственных фантазий, не переходя грань реальности.
Временами ему казалось, что он находится в той старой, полной чрезмерной жизни Москве, ползет в привычной пробке на Садовом.






