ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Скрипка Страдивари, сапфировая серьга-жирандоль, желтая юбка и полустертые воспоминания – чего только не навезли ссыльные и эвакуированные в далекий Казахстан! Бывший приказчик Платон Сенцов привез только свою возлюбленную Тонечку, а инженер Лев Авербух – целый оборонный завод. В котле страшной войны ниточки человеческих судеб завязались в прочные узлы. За сорок лет пронеслись метели контрреволюции, дым Гражданской и артиллерийские снаряды Великой Отечественной. Подарит ли жизнь второй шанс? Суждено ли семьям воссоединиться, влюбленным – быть вместе, а сережкам-жирандолям – стать частью фамильного комплекта, что хранит память о былом счастье?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Девки смеялись заливисто, взрослые женщины прикрывали рты, чтобы не вывалить посреди двора охватившее всех веселье. Лев Абрамович с директором завода не смотрели на гулянье, что-то азартно обсуждали, закутавшись в шлейф табачного дыма. Наконец компании удалось пробраться в дом, и перед гостями предстала невеста – фея в голубом с жар-птицей из стекляруса, на оголенной шее поблескивала тоненькая золотая цепочка с каким-то мудреным украшением. Тоня не сумела разглядеть, каким именно, да и лица толком не видела, скорее угадывала, что невеста Айбарушки – чудесная красавица и ему страшно повезло. Вернулся запыхавшийся Платон, присоединился к восхищенному празднику. Но и он без очков не распознал, что же поблескивало на груди у невесты, какое синенькое сияние.

– Очки бы нам, – проронил он между третьей и четвертой рюмкой, – а то народу тьма, а никого завтра не опознаю на улице.

– Да, – кротко согласилась Тоня, – это я виновата, забываха. Прости.

– Люблю тебя, моя забываха. – Он украдкой пожал ее руку под столом, и на этом дискуссия об упавшем с годами зрении, о лицах и нарядах закончилась.

Глава 19

Бесноватый, бунтарский говор реки беспрепятственно преодолевал неширокую просеку и без стука входил в открытое окно. Вместе с ним пробирался и сырой землистый запах. Аркадий Корниевский раскурил трубку, закашлялся, потер кулаком крепкую, не отцветшую с годами грудь под атласным халатом. Он специально просыпался раньше положенного, чтобы в неспешных утренних сумерках выпить чашечку крепкого кофе под аккомпанемент душистой трубки. К сигарам он так и не пристрастился, а от папирос отвык, они отдавали конской мочой и портянками, фи! Над величавой Миссисипи стелился туман, но привычный глаз уже различал притаившегося огненного тигра, что вот-вот ухватит за бок бесформенное белесое тело, жадно откусит сначала восточное плечо, потом макушку, а вслед заглотит и рыхлое пузо, освободив сияющую гладь для собственных азартных игрищ.

Гарри сидел на крошечной террасе второго этажа старого добротного дома в колониальном стиле: с тупыми колоннами без завитушки, без подмигиваний, с двустворчатыми дубовыми дверьми заниженного фасона – по крайней мере, недостаточного для полковничьего роста. Анфилады комнат разделили уже сами Корниевские, купившие ферму в конце двадцатых у проигравшегося француза. Отец оказался умелым хозяином, даром, что на чужой земле, и оставил Аркадию прибыльное дело с тремя десятками работников и несчетным стадом коров, с пастбищами, поросшими невиданными травами, с могучей рекой, протекавшей по границе владений. Превосходный капитал, как сказали в банке.