Пока Джек лежал дома в ожидании, Луиза, вместо того чтобы возвращаться в отель, бродила по centro storico[30] по мощеным улочкам, где грязные мастерские по ремонту мотороллеров соседствовали с дорогими бутиками и где шикарно одетые девушки, смеясь, болтали с парнями в промасленных спецовках. Луиза тоже не могла насытиться Римом, особенно после того, как Дори сказала, что именно в Риме они ее сделали.
— Сделали? Что ты имеешь в виду — сделали?
— Черт, а ты как думаешь? Зачала я тебя в Риме, вот что я имею в виду.
Дори рассказывала о Риме в ту ночь, когда они узнали о смерти Ника Чедберна. Луиза рыдала, пока у Джека не иссякло терпение и он не ушел спать. Дори осталась с Луизой. Они о многом переговорили. Впервые в жизни Дори откровенно, ничего не скрывая, рассказывала о Тиме Чемберсе.
— Я признаюсь тебе, почему была так настроена против Джека, — открылась она той ночью. — Все дело в том, что когда-то, очень давно, сказал мне твой отец. Я заявила, что забираю тебя с собой, пусть мне и трудно будет воспитывать ребенка одной, на что он ответил, что это не имеет значения. Похвалялся, мол, стоит ему захотеть, и он устроит так, что ты выйдешь за его английского сынка. Вот тогда, Луиза, я и узнала, что у него есть сын в Англии.
— Поэтому ты не хотела отпускать меня в Рим с Джеком?
— Поэтому и еще по другой причине. О, я тут выговаривала Джеку, что он слишком скрытен, а сама много о чем никогда тебе не рассказывала. Такого, о чем тебе хорошо бы знать… Когда я впервые познакомилась с Чемберсом, я была поражена. Верней сказать, ослеплена. Но кое-что мне удалось скрыть от него, хотя бы до той поры, когда это обнаружилось в Риме, после нашей женитьбы. Свою болезнь, эпилепсию, как это называется, психомоторного типа. Я рассказывала тебе, в чем это обычно выражалось — не столько в конвульсиях, сколько в ауре, головокружении, странных ощущениях: запаха, цветовых, световых. Чаще всего это проявлялось во внезапном непроизвольном оргазме, как ты бы сказала. Не смотри на меня так — это совсем не смешно. Эти приступы могли случаться неожиданно, как удар, не важно, где ты находишься, с кем в тот момент разговариваешь, и скрыть их было жутко трудно. До сих пор приходится принимать таблетки карбамазепина, чтобы справиться с ними… Он узнал об этом в Риме. Мы были в Пантеоне, смотрели на то отверстие в крыше, и тут — ба-бах! Дольше скрывать уже нельзя. Твой отец был поражен — еще бы ему не поразиться! Я разревелась: думала, он уйдет от меня. Но его это страшно заинтересовало… Это эпилепсия, но в необычной форме. Мне становилось трудно дышать, я видела что-то вроде вспышек света. Я рассказывала ему, что могу видеть странные цвета, и он всегда приставал, чтобы я описывала их, как они выглядят.






