Не потому, что чувствую вину за то, что когда-то сорвал сватовство Ани и депутата, и даже не потому, что она забеременела вне брака. Всё это — между мной и ею. Между нами. Все ошибки, которые я совершил по отношению к своей жене, не повод прятать глаза перед теми, кто вне контекста нашей истории.
— Отлично, — коротко отвечаю. — Работа как работа.
— Тебе там как — жильё, машину выделили?
Отец Анатолий складывает перед собой руки, готовясь слушать.
— Что значит «выделили»? — уточняю. — Я получаю зарплату, с которой оплачиваю аренду. Как и все, собственно.
— Живешь один?
— Один.
Обернувшись, чтобы убедиться, что за спиной никого нет, дядька понижает голос и слегка щурится, подводя разговор к тому, что интересует его больше всего:
— Там, вдали, искушений, наверное, хватает…
— Ну, допустим.
— Женщинам бывает одиноко, а мужчинам — тем более. У меня по молодости тоже всякое случалось, Пашка. Ты не думай, что если я в рясе, то не знаю, каково это. Была у нас одна певчая… Лида… Лидочка… Голос как колокольчик, глаза — ангельские. А я уже был женат на Елизавете и чуть не наломал дров. Надеюсь, ты себе слабину не даёшь?
Я шумно выдыхаю, меняю положение ног и подавляю желание усмехнуться.
Это ещё одна тема, которую я не намерен обсуждать ни с кем, кроме Ани. Хотя и ей она вряд ли настолько интересна, чтобы сомневаться в том, что я уже озвучил ранее. По собственной инициативе озвучил.
Соблазнов, блядь… Конечно, хватало.
Хотя и соблазнами я их не считал, потому что мнил себя свободным человеком. Проблема в том, что когда в голове установился белый шум, эмоции схлынули, а тело успокоилось и перестало быть в подорванном состоянии, всё встало на свои места.
Педантично. Ровно. По полкам.
Маячивший всю неделю перед глазами соблазн уже не вызывал ни азарта, ни волнения. До отъезда мне, как любому живому существу, безусловно льстило, когда та, что ещё недавно крутила носом, вдруг начала увязываться хвостом. Искать встречи, просить прощения, писать первой. Это тешило самолюбие. Но, как выяснилось, не больше. Срывать злость, желание мстить или латать пробелы — это занятие для идиотов.
Какая, нахуй, разница, что было когда-то? До этого? Какая. Нахуй. Разница.
К тому времени я уже успел восстановить фрагменты переписки, и некоторые фразы крутились на подкорке, как заезженная пластинка.
Эти фрагменты настолько разнились с тем, что я слышал теперь, впервые стараясь коммуницировать ровно, чтобы донести свою позицию, что казалось, будто между теми сообщениями и реальностью пролегла целая, сука, бездонная пропасть.
То, что я выстроил в своих фантазиях, не билось.
Ни ценности, ни смыслы, ни расстановка приоритетов. Ни готовности идти по головам — особенно против своих.






