Ищет признаки злости, разочарования или упрёков.
Я убираю за уши ещё влажные после душа волосы и несмело подхожу к пеленальному столу, выкладывая на него то, что достала из шкафа. Удобно, когда всё в пределах досягаемости, и не приходится бегать в другой конец комнаты. Примерно такой же столик стоит у нас дома.
— Может, станет на меня похожа — кудрявая и темноволосая, — пожимаю плечами. — Или вообще не будет похожа ни на кого.
Прежде чем я успеваю предложить Паше взять малышку на руки, она морщится, дёргает ручками — и тут же начинает плакать.
12
12
Павел
— Павел, поздравляем! — набрасываются на меня коллеги, когда я заруливаю в офис, чтобы написать заявление на двухнедельный отпуск.
— Как дочь?
— Какой рост и вес?
— На кого похожа?
— Всё нормально прошло? Жена как?
— Ты на родах-то присутствовал? В обморок, случайно, не грохнулся?
Вопросов столько, что чувствую себя как на допросе.
И, если честно, не до конца понимаю, откуда у всех такой живой интерес.
То ли у людей и правда эмпатия зашкаливает, то ли просто повод почесать языками.
Я вот, например, к чужим детям всегда относился ровно. Ну появился у кого-то ребёнок — круто, поздравляю. Ну рожали вдвоём — молодцы, флаг им в руки.
Откровенно говоря, все эти рассказы звучали как что-то между фоновым шумом и социальной обязаловкой.
Самому делиться такими вещами не тянет. Не знаю, может, другим проще, но для меня это чересчур личное. Там слишком много нюансов, которые не обсуждают между делом в курилке.
Хотя за эти два дня кое-какие выводы всё же сделал. Не кардинальные, но что-то, безусловно, прояснилось.
Стать отцом дочери — в моём случае это ни хрена не озарение и уж точно не щелчок судьбы. Это выверенный хук справа. Без разминки, без подготовки и, мать его, без предупреждения.
Такой откат, что внутри всё трещит. В ушах — звон, в глазах — темнота. Мир на долю секунды гаснет, и включается заново, но уже каким-то другим светом.
Это было бы иронично, если бы не было так справедливо.
Это могло бы показаться совпадением, если бы не било так по-настоящему в суть.
Потому что жизнь не мстит. Она не рвёт тебе глотку за старые грехи и не ставит на колени. Она учит.
Просто вручает тебе крошечный свёрток — и молча наблюдает, как ты с этим справишься.
Насколько ты выдержишь осознание того, что теперь вся твоя уязвимость у тебя на руках.
Что каждая её слезинка будет резать тебя по живому.
Что она — это не шанс всё исправить. Это шанс не повторить.
Попробуй с этим спать. Жить. Дышать.
Попробуй быть мужчиной — не в своих глазах, а в её.
Каждый грёбаный день. Без похвалы, без аплодисментов и без права на поблажки.
— Да нормально, — отзываюсь, не вдаваясь в подробности. — Три восемьсот, пятьдесят пять сантиметров. На кого похожа — не знаю. Вроде бы на ребёнка.






