Один – в когтях у медведя. Другая – в клетке своего же дома. И я, побитый и пустой внутри, не знал, как спасти хоть кого-то.
Дверь психолога открылась.
– Паша, ты всё ещё здесь? – Виктор выглядел так, будто ожидал меня. – Заходи. Надо поговорить наедине… о Еве.
Ком подкатил к горлу. Я вошёл, и дверь тихо закрылась, отрезая от шума коридора.
Виктор сел в кресло напротив, создавая иллюзию равенства. Его взгляд, обычно тёплый, стал осторожным и острым.
– Ты понимаешь, я не могу раскрывать детали сеансов. Конфиденциальность, – начал он. – Но как человек, а не как специалист… Домашняя ситуация у девочки дисфункциональна. Глубоко. Отец… – он тщательно подбирал слова, – обладает патологической потребностью в тотальном контроле. И в агрессии, как в способе его удержать. Ева никогда не говорила прямо. Но по намёкам, по её реакциям, по… следам. Она живёт в состоянии хронического страха.
– Почему она молчала всё это время? – вырвалось у меня. – Почему не сбежала?
– Куда? – Виктор устало провёл рукой по лицу. – Несовершеннолетняя, без денег, без поддержки. В приют, где может быть ещё страшнее? Сила таких тиранов – в изоляции. В чувстве вины, которое они вбивают. И в безнадёге. Система её не защитит. У неё «благополучная» семья на бумаге. Отец – человек с положением. Мать… мать предпочтёт не замечать. Слово ребёнка против слова уважаемого человека? Это не битва. Это приговор.
Его слова методично, как скальпелем, вскрывали гнойник.
– Что же мне делать? – спросил я, и в голосе прозвучала ярость от бессилия.
– Будь рядом. Стань для неё голосом из-за стены. Но не лезь напролом – сделаешь только хуже. – Его совет прозвучал привычно, но затем он наклонился вперёд, и его голос упал до шёпота. – Иногда… иногда обычным людям закон не помощник. – Его взгляд на мгновение метнулся к фотографии дочери на столе. – Он – стена, о которую разбиваются детские судьбы.
Он откинулся в кресло, и разговор был окончен. Последняя фраза повисла в тишине не семенем, а отточенным лезвием, будто её только что вложили мне в руку.
Вечером я не выдержал. Тишина в телефоне была громче любого крика. Мне нужно было увидеть. Убедиться, что она дышит.
Я стоял у её подъезда, пялясь на тёмные окна третьего этажа. В голове стучало: «Не лезь. Провоцируешь.» Но в груди сжималось что-то твёрдое и непокорное. Я вошёл в подъезд. Запах затхлости и кошачьей мочи. Я поднялся на третий и замер перед дверью.
Из-за неё доносились приглушённые голоса. Мужской, ровный, весомый. И женский – тонкий, оборванный. Ева. Я постучал.
Шаги. Щелчок замка. Дверь открылась полностью. На пороге стоял он.
Лицо – ухоженное, но глаза маленькие, запрятанные глубоко, как у кабана. На нём был домашний кардиган, но сидел он на нём, как мундир.
– Да? – произнёс мужчина.






