– Сказал: «Надень, дурашка. Вечно легко одеваешься. Простудишься».
Она замолчала. Потом её пальцы впились в моё плечо. Её лицо преобразилось – из пустоты вырвалась волна чистой ярости.
– Эта гнида, – прошипела она. – Этот ублюдок… Я найду его. И убью. Своими руками.
Я не ответил. В моей голове уже не было ярости. Только ледяная, звенящая пустота.
Мы вошли в больницу. Свет неоновых ламп резал глаза. Я подбежал к стойке.
– Ева Анисимова, – выпалил я. – Её выписали?
Женщина медленно подняла на меня глаза.
– Так её забрали уже.
– Как?! – голос сорвался в крик. – Кто забрал?
– Молодой человек, не повышайте голос. Девочка ваша узнала встречающего и сама с ним пошла. Всё в порядке. А теперь – выметайтесь.
«Всё в порядке». Эти слова повисли в воздухе ядовитой насмешкой.
– С кем? – прошептал я, но спрашивал себя. Мозг, сжатый в тиски паники, начал лихорадочно щёлкать, как счётчик. И выдал ответ. Единственный, чудовищный и безупречный в своей простоте.
– Отец, – выдохнул я, и это слово прозвучало как приговор.
Тиша подняла на меня опустошённое лицо.
– Её отец… Он же… его отпустили. – я говорил быстро, выстраивая кошмарную схему. – Он её контролировал. Всегда. Леха с ней встречался – и Леха мёртв. Мы стали ей близки. Мы пошли с ней на озеро. Он следил. Должен был следить. Это он был в той машине. Это он загнал нас в кювет. Он убивает всех, кто приближается к ней. Чтобы у неё никого не осталось. Кроме него.
Логика была кривой, но она складывалась. В мире, рухнувшем в ад, это было единственное уравнение, имевшее смысл.
– Боже… – Тиша прижала ладони ко рту. – Он… он её забрал. И сейчас… что он с ней сделает?
Паника схватила за горло. Звонить Петрову? Он уже показал своё бессилие перед «уважаемым человеком». Система только что выпустила монстра обратно в логово.
И тогда возникло его лицо. Спокойное. Умное. Единственный луч.
– Виктор, – хрипло сказал я, хватая Тишу за руку. – Он нам поверит. Он поймёт. Он взрослый, у него есть вес. Он должен что-то сделать!
В моём голосе звучала не надежда – исступлённая, последняя ставка утопающего. Виктор был нашим якорем, нашим исповедником. Он знал про отца Евы. Он предупреждал. Он один не смотрел на нас как на истеричных детей.
– К нему, – кивнула Тиша, её пальцы вцепились в мою руку.
И мы побежали. Сбиваясь, не чувствуя ветра. Мы мчались к единственному взрослому, который не предал.
Дверь в дом Виктора была приоткрыта. На узкую, тёмную щель, из которой лился наружу тёплый, знакомый запах старой бумаги и кофе. Теперь этот запах казался ядовитым.
– Виктор Сергеевич? – тихо позвал я, толкая дверь.
Скрип. Тишина. Пустота.
Мы вошли в прихожую. В доме было чисто, почти стерильно. Но пустота здесь была особого рода – не от отсутствия вещей, а от отсутствия жизни. Как будто хозяин собрал всё важное и испарился.






