– Ты – голос сорвался, предательски сдавленный, – здесь надолго?
Глупый вопрос. Раненый звук.
Его глаза – горящие угли в пепелище усталости – метнулись к потолочному углу. К недремлющему оку камеры. И тогда случилось невозможное.
Он взорвался движением. Не шагнул – ринулся. Расстояние исчезло в долю секунды. Его рука – горячая, сильная, неумолимая – впилась в её запястье. Не просто схватил – приковал. Резкий рывок – и она уже не стояла сама. Он притянул, вмял в себя, и мир сжался до границы их тел. Под пальцами – стальные мышцы, под кожей – едва сдерживаемая дрожь. А потом пришло тепло – густое, тяжёлое, прошившее блузку насквозь, добравшееся до самого нутра.
Запах – дорогой парфюм, смешанный с потом, бессонницей и чем-то диким, первобытным – захлестнул. Его губы оказались в сантиметре от её уха. Дыхание – горячее, прерывистое – обожгло чувствительную кожу шеи, вызвав мелкую дрожь, которую Софи не смогла подавить. Шёпот был низким, хриплым, наэлектризованным яростью и чем-то невыразимо иным:
– Ты. Не. Для. Меня.
Каждое слово – раскалённый гвоздь, вбиваемый не в её сознание, а в его собственную плоть. Пальцы на запястье девушки сжались сильнее– не от злости, а от нечеловеческого усилия сдержать что-то большее. Она почувствовала бешеный стук его сердца сквозь слои одежды, удары в унисон с её собственным. На мгновение ей показалось, что его губы дрогнули, почти коснувшись её кожи у виска.
Дино отпустил.
Резко, грубо, будто отшвырнул раскалённый уголь. Пустота, где только что было тепло его тела, зазвенела ледяным ветром.
Софи шатнулась назад. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица: громко, нагло, заполняя гулкую тишину коридора. Гнев – чистый, белый, ослепляющий – вскипел в груди. Но не от страха. Голос, когда она заговорила, дрожал от ярости, от невыносимой близости, от этого обжигающего «почти»:
– Что что это значит, Дино?
Его стало каменным. Мгновение назад в глазах бушевал ад – желания, отчаяния, запретной боли. Теперь – абсолютная пустота. Ледяная, мёртвая, непробиваемая. Он отступил на шаг, сливаясь с тенями у стены, будто сам стал частью портретов мёртвых донов. Последние слова упали на неё, как надгробные плиты, глухие и окончательные:
– Забудь.
Он растворился. Он не ушёл – он исчез, будто его и не было. Но следы остались: терпкий, горьковатый запах кожи, въевшийся в ноздри; красная полоса на запястье, где только что смыкались его пальцы; пульсирующее тепло на груди и животе – там, где он вдавил её в себя. И вопрос, который она не посмела задать вслух. Он горел на языке, требуя выхода: «Почему «почти»? Почему не коснулся? Почему не взял, если так хотел?»
Софи осталась стоять одна.






