Поменяйся они местами — все были бы счастливы! — И не пришлось бы мне получать по голове бюстиком Максима Горького! — засмеялась она.
— Значит, нет?
— Что — нет? А, заявление? Конечно, я ничего писать не буду. Бог ей судья! ни на кого зла не держу, даже на Боровина.
— Ну что ж, счастливых праздников! — Голубкин бросил трубку и тут же набрал другой номер.
— Федор?
— Да? Я… Сейчас… — На заднем плане слышался истошный плач ребенка. — Это кто? А… Вы?! Но у меня все хорошо;
— Она к вам не приставала? Я имею в виду Жанну?
— Нет-нет, — испугался тот, понизив голос. Слышно было плохо, поскольку ребенок все еще плакал. — Я ее больше и не видел. Что случилось?
— Ничего, — проворчал следователь. — Но помните, что я вам сказал, в дом эту девицу не пускайте!
— Жанна?
— Да. — Тихий голос был абсолютно невозмутим. — Кто говорит?
Голубкин напомнил о себе. Девушка легко вздохнула:
— Вы? Опять? Арестовать хотите?
— А за что вас арестовывать?
— То есть? Разве я не…
— Ничего вы «не», — почти зло перебил ее следователь. — То есть натворили вы немало, но показаний против вас никто давать не хочет. Жалеют. Хотя на месте Аллы Пивоваровой я бы устроил вам парную баню!
Повезло вам — попали на добрую!
— На добрую… — проговорила та надтреснутым голосом. — Эта стерва… Она же измучила его.
— Воронина? — насторожился Голубкин. — Каким образом?
И он выслушал краткое, но весьма эмоциональное признание в том, что методистка давно была в курсе любовных дел своего кумира. О, это были чисто платонические привязанности, но некоторые грязные души (так она и выразилась) трактовали их как домогательства. Алла была из их числа. Она не могла отличить духовной близости от физической, вот и стала возмущаться.
— Алексей Михайлович никогда бы себе не позволил…Домогаться… Ну.. Секса!
«А тебе-то, милая, что было нужно — духовная близость или физическая? — раздраженно подумал Голубкин. — Ох уж мне эти старые девы!»
— И к многим студенткам он чувствовал эту.., платоническую привязанность? — вкрадчиво спросил следователь.
— Прекратите! — истерично воскликнула та. — Не Смейте так о нем говорить! Он же был, он…
Жанна бросила трубку, но Голубкин вовсе не собирался заново набирать ее номер. Он задумчиво сидел, обгладывая карандаш Потом вспомнил о недоеденном пончике и быстро его уничтожил.
— А пошли бы вы все в пень! — выразительно произнес он и задумался о предстоящем празднике. Ну кто, кроме него, каторжного, будет пахать в такие дни?!
Постель
Маша приоткрыла глаза. Рядом стояла мать. Она кусала губы и часто всхлипывала. Увидев, что дочь очнулась, попыталась взять себя в руки, но тут же неудержимо расплакалась. Маша улыбнулась:
— Ну, что ты? Успокойся. Все говорят, что мне лучше.






