ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Если соседи но тамбуру доверяют друг другу, они не запирают дверей. Если мужчина обманывает нескольких женщин сразу, одна из них непременно отомстит. Если в семье нет доверия — она разрушится. Если любят слишком сильно, порой убивают Аксиома не требует доказательств. Преступление — требует. И оно уже совершено… Тамбур Анна Малышева Если соседи но тамбуру доверяют друг другу, они не запирают дверей. Если мужчина обманывает нескольких женщин сразу, одна из них непременно отомстит. Если в семье нет доверия — она разрушится. Если любят слишком сильно, порой убивают Аксиома не требует доказательств. Преступление — требует. И оно уже совершено… ПРОЛОГ ПРОЛОГ Подземный переход Ночью подземные переходы метро начинают пугать всерьез. Можно испугаться кого угодно — нищего со столь зловещим лицом, что ему впору промышлять на большой дороге, а не просить Христа ради, опухшей бомжихи, которая невразумительно и вместе с тем агрессивно требует милостыню, продавца грошовых игрушек, который назойливо предлагает свой товар… Пугает не он сам, не его товар — уродливые собачки, заводные солдаты с автоматами, которые стреляют цветными огоньками. Пугает то, что вокруг него. То, что намертво въелось в сальную кафельную стену за его спиной, в плитки под его ногами. То, что и является истинным цветом ночи — не черным, а тускло-серым. Цветом голода, цветом отверженных, цветом преступления. И потому женщина с девочкой лет двенадцати, спешившие выйти из перехода, так испугались, услышав сзади резкий окли

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она говорила кому-то, что ей не с кем пообщаться, что от нее отделываются, что у нее что-то случилось. «Кажется, убили человека». Да, я ничего не путаю. Так и сказала, и тогда я немного поняла, почему она сегодня такая странная. Даже немного успокоилась — решила, что с кем-то из ее знакомых несчастье. Я-то боялась, что с нами. Мама вошла в комнату и велела мне одеваться. Я не возражала — у нее были такие глаза… Встала, пошла в другую комнату, увидела, что работает телевизор. Только без звука — мама его отключила. Шли «Чужие», вторая часть, самая моя любимая. И как раз та сцена, когда Рипли с девочкой едут в горящем лифте. Я, когда в первый раз это увидела, даже плакала. Хотя я никогда не плачу! Наверное, потому плакала, что нас тоже двое, как после развода, ведь тогда мне казалось, что весь мир против нас и только мама может меня спасти.

Мама уже была одета, даже сапоги застегнула. Я спросила — куда мы идем в такое время? Было очень поздно, начиналась метель. Она ничего не ответила.

Взяла на руки кота, и мы ушли из дома. Я ничего не понимала, но спросить не решалась. Мы спустились в метро, там было уже пусто. Я думала, мы должны срочно куда-то ехать, к тому самому убитому человеку, или вдруг кто-то еще умирает… Но мама развернулась посреди вестибюля и повела меня обратно, наверх. На эскалаторе сказала мне, чтобы я всем говорила, что мы ездили за город, к знакомым, но не застали их, простояли за воротами, пришлось вернуться. И нас не было дома несколько часов. Я даже не спросила, зачем вся эта ложь.

Она никогда не заставляла меня лгать, наоборот! Ай тот вечер мама стала совсем другой. Я уже боялась ее. Уже тогда боялась. Она была не такой, как всегда. Я просто перестала ее узнавать.

Наверху, в вестибюле метро, был киоск с очками.

Мама подошла и стала выбирать оправу. Я не понимала, зачем это ей, потому что очков она не носит. Продавщица стала нервничать — мама ей нагрубила. И это тоже меня ошарашило — она всегда такая спокойная!

Мы пошли прочь и встретили ту девушку, Машу, у которой я ночевала. Она сама с нами заговорила. Лицо у нее было… Ну почти, как у мамы. Несчастное лицо.

А ночью меня разбудили. Пришла милиция, и я узнала, что убили нашего соседа. Моего учителя, Алексея Михайловича. А на другой день услышала, что убил его Даня, тоже его ученик. Труп подбросил к соседке. Уже во всем сознался. У нас только об этом и говорили, все, весь подъезд.

Только мама — никогда. Как будто ничего не случилось. И я тоже молчала. Я бы и сейчас молчала, я терпела до последнего, только… Когда мы с ней спорили насчет Нового года, у нее стали такие же глаза, как в тот вечер Как пятнадцатого декабря. И мне стало очень страшно.

Я не хочу на нее наговаривать, ведь она — моя мать.